Литература : русская

К.Н. Батюшков


      В. А. ЖУКОВСКИЙ И К. Н. БАТЮШКОВ — ПЕРВЫЕ РУССКИЕ ПОЭТЫ-РОМАНТИКИ

   Русский  романтизм  принято  делить  на  несколько  периодов:   начальный
(1801—1815), зрелый  (1815—1825)  и  период  последекаб-ристского  развития.
Однако по отношению к начальному периоду условность этой схемы  бросается  в
глаза.  Ибо  заря  русского  романтизма  связана  с  именами  Жуковского   и
Батюшкова, поэтов, чье творчество и  мироощущение  трудно  ставить  рядом  и
сравнивать  в  рамках  одного   периода,   настолько   различны   их   цели,
устремления, темпераменты. В стихах  обоих  поэтов  еще  ощущается  властное
влияние прошлого — эпохи сентиментализма,  но  если  Жуковский  еще  глубоко
укоренен в ней,  то  Батюшков  гораздо  ближе  к  новым  веяниям.  Белинский
справедливо отмечал, что для творчества  Жуковского  характерны  «жалобы  на
несвершенные надежды, которым не было имени, грусть по  утраченном  счастии,
которое  Бог  знает  в  чем  состояло».  Действительно,  в  лице  Жуковского
романтизм делал еще свои первые робкие шаги, отдавая дань сентиментальной  и
меланхолической тоске, смутным, едва  уловимым  сердечным  томлениям,  одним
словом, тому сложному комплексу чувств, который в  русской  критике  получил
название «романтизм средних веков». Совсем иная  атмосфера  царит  в  поэзии
Батюшкова:  радость  бытия,  откровенная  чувственность,  гимн  наслаждению.
Пластичность и изящная определенность  формы  сближает  его  с  классической
литературой античности.
   Жуковского по праву считают ярким представителем  русского  эстетического
гуманизма.  Чуждый  сильным  страстям,  благодушный  и   кроткий   Жуковский
находился под заметным влиянием идей Руссо и немецких романтиков.  Вслед  за
ними он придавал большое значение эстетической стороне  в  религии,  морали,
общественных отношениях.  Искусство  приобретало  у  Жуковского  религиозный
смысл, он стремился увидеть в искусстве «откровение» высших истин, оно  было
для него «священным».  Для  немецких  романтиков  характерно  отождествление
поэзии и религии. То же самое мы находим  и  у  Жуковского,  который  писал:
«Поэзия есть Бог в святых мечтах земли». В немецком романтизме ему  особенно
близким было тяготение ко всему запредельному, к «ночной  стороне  души»,  к
«невыразимому» в природе и человеке. Природа в  поэзии  Жуковского  окружена
тайной, его пейзажи призрачны и почти нереальны, словно отражения в воде:
                    Как слит с прохладою растений фимиам!

                Как сладко в тишине у брега струй плесканье!

                       Как тихо веянье зефира по водам

                          И гибкой ивы трепетанье!
   Чувствительная, нежная и мечтательная душа Жуковского  как  будто  сладко
замирает на пороге «оного таинственного света». Поэт, по  меткому  выражению
Белинского, «любит и  голубит  свое  страдание»,  однако  страдание  это  не
уязвляет его сердце  жестокими  ранами,  ибо  даже  в  тоске  и  печали  его
внутренняя жизнь тиха и безмятежна. Поэтому, когда в послании  к  Батюшкову,
«сыну неги и веселья», он называет поэта-эпикурейца  «родным  по  Музе»,  то
трудно  поверить  в  это  родство.   Скорее   мы   поверим   добродетельному
Жуковскому, который дружески советует певцу  земных  наслаждений:  «Отвергни
сладострастья погибельны мечты!»
   Батюшков — фигура во всем противоположная  Жуковскому.  Это  был  человек
сильных страстей, а его творческая жизнь оборвалась на  35  лет  раньше  его
физического существования: совсем молодым человеком он погрузился  в  пучину
безумия. Он с одинаковой силой и страстью  отдавался  как  радостям,  так  и
печалям: в жизни, как и в ее поэтическом осмыслении,  ему  —  в  отличие  от
Жуковского  —  была  чужда  «золотая  середина».  Хотя  его   поэзии   также
свойственны восхваления чистой дружбы, отрады «смиренного  уголка»,  но  его
идиллия отнюдь не скромна и не тиха, ибо Батюшков не мыслит  ее  без  томной
неги страстных наслаждений и опьянения жизнью. Временами  поэт  так  увлечен
чувственными радостями, что  готов  безоглядно  отринуть  гнетущую  мудрость
науки:

                          Ужели в истинах печальных

                     Угрюмых стоиков и скучных мудрецов,

                       Сидящих в платьях погребальных

                          Между обломков и гробов,

                       Найдем мы жизни нашей сладость?

                           От них, я вижу, радость

                   Летит, как бабочка от терновых кустов.

                 Для них нет прелести и в прелестях природы,

                   Им девы не поют, сплетаясь в хороводы;

                          Для них, как для слепцов,

                    Весна без радости и лето без цветов.
   Подлинный трагизм редко звучит в его стихах. Лишь в конце его  творческой
жизни, когда он стал обнаруживать признаки душевного  недуга,  под  диктовку
было записано одно из  его  последних  стихотворений,  в  котором  отчетливо
звучат мотивы тщеты земного бытия:

                           Ты помнишь, что изрек,

                    Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?

                           Рабом родился человек,

                            Рабом в могилу ляжет,

                        И смерть ему едва ли скажет,

                      Зачем он шел долиной чудной слез,

                       Страдал, рыдал, терпел, исчез.


смотреть на рефераты похожие на "К.Н. Батюшков"