Литература

Человек и мир человека в творчестве Ф.М.Достоевского


     СТАВРОПОЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ



                                          РЕФЕРАТ

      на тему:

                    «Человек и мир человека в творчестве
                              Ф.М. Достоевского»



                                          Выполнила: студентка 2 курса
                                                           ФМФ п/м гр.Б
                                                             Войленко
                 Светлана
                                                           Проверила:
                 преподаватель

                      Золотова Бэлла Хусиновна



                                          Ставрополь, 2001г.
                                    План

Введение



Вывод (заключение)
     Мир человека широк, многогранен, глубок и в своей таинственной
необъятности открыт как бесконечному совершенствованию, так и
беспредельному падению. Но в то же время мир един, что позволяет вести
разговор о вполне определенных закономерностях и соответственно возможных
путях его развития.
     К такому разговору и приглашает нас классическая литература, в которой
озабоченность судьбами всего человечества и пристальное исследование души
отдельной личности слиты в неразрывное целое. Характерное для крупнейших
отечественных писателей глубинное изучение человеческой природы позволяло
им в недрах современности видеть процессы будущего.
      В последние годы восстанавливается приоритет общечеловеческих
ценностей над всеми другими. Признание этого приоритета и обещает настоящую
духовную, мировоззренческую революцию, которая является обязательным
условием установления адекватных отношений между людьми.
           Творческий опыт русской классической литературы является
своеобразным камертоном для осознания сути тех или иных традиций, для
различения подлинных и мнимых ценностей, без чего невозможно отчетливое
представление настоящих путей улучшения общественных отношений.
     Для       следует обратиться к творчеству поистине великого (………..)
Ф.М.Достоевского (……посмотреть в сочинениях).


       В связи с   …….. целью данной работы (является)
 - разобраться в …
 - составить общее представление о …
 - выяснить …
 - осветить подход Достоевского к видению мира человека



.


Одного понимания природы человека мало – нужно соединять знания и жизнь,
слово и дело. Такое соединение способствует нравственному очищению и
укреплению сознания, распространению энергии добра в мире. И напротив – без
него обречены на провал самые высокие, самые гуманные начинания.

По Достоевскому, высшее содержание жизни человек находит в собственной
личности, в ее неисчерпаемости, в отношениях своих к другим, которые тоже
неисчерпаемы, бесконечны.

Третья философская тема романа «Братья Карамазовы» - мораль сострадания и
духовной любви между людьми. Достоевский надеется через братскую любовь
вернуться к радости, очищенной от «карамазовщины».
Достоевский проповедует в своих романах любовь и братство, человеческое
равенство; с этими идеями он вошел в русскую и мировую литературу.

Карамазовы составляют единое семейство только биологически и только
юридически. Их больше связывает вражда, чем согласие. Они жестоко
разъединились: сын и отец – соперники в притязаниях на женщину, этот сын и
другой сын опять-таки вступают в трудный спор, и при этом предмет спора –
тоже женщина, на этот раз из другого общественного круга. Между отцом и
старшим сыном непримиримые денежные счеты, из четырех сыновей один только
Алеша взирает на отца без злобы. По мысли Достоевского, семейство
Карамазовых – вся Россия, какая она есть сейчас, в своем добре и зле, а
больше – в зле, в темных своих состояниях.
                                                                 Берковский.

(В закл.)
Тернистый путь борьбы и страдания, который проходит человек на пути к
обновлению, к идеалу – вот главная тема романов Достоевского «Преступление
и наказание» и «Братья Карамазовы».
                                                                    Тюнькин.


      Вместе со всей русской мыслью  Достоевский  -  антропроцентричен.  Нет
для Достоевского ничего дороже и значительнее человека,  хотя,  быть  может,
нет  и  ничего  страшнее  человека.   Человек   -   загадочен,   соткан   из
противоречий, но он является в то же время - в лице самого  даже  ничтожного
человека   -   абсолютной  ценностью.  Поистине  -  не  столько  Бог   мучил
Достоевского, сколько мучил  его  человек,  -  в  его  реальности  и  в  его
глубине, в его роковых, преступных и в его светлых, добрых движениях.
      Сила и значительность подобного антиномизма у Достоевского в том,  что
оба члена антиномии даны  у  него  в  высшей  своей  форме.  Основная  тайна
человека, по Достоевскому, состоит в том, что он  есть  существо  этическое,
что он неизменно и непобедимо стоит всегда перед дилеммой добра  и  зла,  от
которой он не может никуда уйти: кто не идет  путем  добра,  тот  необходимо
становится на путь зла.
        Эта   этическая   сущность   человека,   основная   его    этическая
направленность  не  предвзятая  идея  у  Достоевского,  а   вывод   из   его
наблюдений над людьми.



            Философское творчество Достоевского имеет не одну, а  несколько
исходных точек, но наиболее важной и даже определяющей для него была  тема
о человеке. Вместе со всей  русской  мыслью  Достоевский—антропоцентричен.
Нет для Достоевского ничего дороже и  значительнее  человека,  хотя,  быть
может, нет и ничего страшнее человека.  Человек  -  загадочен,  соткан  из
противоречий, но он  является  в  то  же  время  –  в   лице  самого  даже
ничтожного человека – абсолютной  ценностью. Поистине  –  не  столько  Бог
мучил Достоевского, сколько мучил его человек, в  его реальности и  в  его
глубине, в его роковых, преступных и  в  его  светлых,  добрых  движениях.
Обычно –  и  справедливо,  конечно,  прославляют  то,  что  Достоевский  с
непревзойденной силой раскрыл «темную» сторону в человеке, силы разрушения
и беспредельного эгоизма, его страшный аморализм, таящийся в глубине души.
Да, это верно. Антропология Достоевского прежде всего посвящена «подполью»
в человеке. Было бы, однако, очень односторонне не  обращать  внимания  на
то, с какой глубиной вскрывает Достоевский и светлые силы души, диалектику
добра в ней. В этом отношении Достоевский, конечно, примыкает  к  исконной
христианской антропологии. Не  только  грех,  порочность,  эгоизм,  вообще
«демоническая» стихия в человеке вскрыты у Достоевского с небывалой силой,
но не менее глубоко вскрыты движения правды и добра в  человеческой  душе,
«ангельское»  начало  в  нем.   В   том-то   и   сила   и   значительность
антропологического антиномизма у Достоевского, что  оба  члена   антиномии
даны у него в высшей своей форме.
      Мы назвали персонализм Достоевского этическим, — и это значит, прежде
всего, что ценность и неразложимость человеческого существа связаны  не  с
его «цветением», не с его высшими творческими достижениями,—они присущи  и
маленькому ребеночку, еще беспомощному  и  бессильному,  еще  не  могущему
ничем себя проявить. Персонализм Достоевского относится к онтологии, а  не
к психологии человека, — к его существу, а не к  эмпирической  реальности.
Но само восприятие человека у Достоевского внутренне  пронизано  этической
категорией,—он не только описывает борьбу добра и зла в  человеке,  но  он
ищет ее в нем. Человек, конечно, включен в порядок  природы,  подчинен  ее
законам, но он может и  должен  быть  независим  от  природы.  Как  раз  в
«Записках из подполья» с поразительной силой высказана  эта  независимость
духа человеческого от природы,—и там  же  провозглашается,  что  подлинная
суть человека — в его свободе и только в ней. «Все-то  дело  человеческое,
кажется, действительно в том только и  состоит,  чтобы  человек  поминутно
доказывал себе, что он—человек, а не штифтик»,—читаем в тех  же  «Записках
из подполья». Это самоутверждение есть утверждение своей независимости  от
природы,—все достоинство человека в этом как раз и состоит.
      Но именно потому подлинное в человеке и состоит лишь в его  этической
жизни—здесь, и только здесь,  человек  есть  по  существу  новое,  высшее,
несравнимое бытие. В этом смысле уже в «Записках из подполья»  мы  находим
такой апофеоз человека, который превращает его если не в центр мира, то  в
важнейшее  и  драгоценнейшее  явление.  Достоевскому  совершенно  чужд   и
противен  тот  «антропологизм»,  который  мы  видели  раньше   у   русских
позитивистов  и  полупозитивистов  (Чернышевский,  Лавров,  Кавелин,  даже
Михайловский) , — он ближе всех к Герцену с его патетическим  утверждением
независимости человеческого духа от  природы.  Натурализм  в  антропологии
высмеян беспощадно Достоевским в «Записках из подполья», — и  поэтому  все
его дальнейшее учение  о  человеке  так  глубоко  отлично  от  тех  (более
поздних) учений, которые, сходясь с Достоевским в учении об  аморализме  в
человеке, трактуют это в духе примитивного натурализма.  Для  Достоевского
аморализм, скрытый в глубине человека, есть тоже апофеоз  человека,—  этот
аморализм — явление  духовного  порядка,  а  не  связан  с  биологическими
процессами в человеке.
      Но чем категоричнее это онтологическое  превознесение  человека,  тем
беспощаднее   вскрывает   Достоевский    роковую    неустроенность    духа
человеческого, его темные  движения.  Основная  тайна  человека  в  том  и
состоит, по Достоевскому. что он есть существо этическое, что он неизменно
и непобедимо стоит всегда перед дилеммой добра и зла,  от  которой  он  не
может никуда уйти: кто не идет путем добра, тот необходимо  становится  на
путь  зла.  Эта  этическая  сущность  человека,  основная  его   этическая
направленность есть не предвзятая идея у  Достоевского,  а  вывод  из  его
наблюдений над людьми.
      Но здесь начинаются парадоксы, в которых раскрывается уже  не  только
эта основная этическая сущность человека, но и вся проблематика  человека.
Прежде  всего,  с  исключительной  едкостью  Достоевский  высмеивает   тот
поверхностный  интеллектуализм  в  понимании  человека,   который   достиг
наиболее плоского своего выражения в построениях утилитаризма. «Записки из
подполья», в бессмертных страницах,  говорят  о  том,  что  «человек  есть
существо легкомысленное», действующее менее всего для собственной  выгоды:
«когда, во все тысячелетия бывало, чтобы человек действовал из одной своей
выгоды?» Представление о человеке, как существе рассудочном,  а  потому  и
благоразумном,  есть  чистая  фикция,  —  «так  как  натура   человеческая
действует   вся   целиком,—   всем,   что   в   ней   есть—сознательно   и
бессознательно». «Хотенье может, конечно, сходиться с рассудком., но очень
часто и даже большей частью совершенно и упрямо разногласит с  рассудком».
«Я хочу жить,—продолжает свои замечания  человек  из  подполья,—для  того,
чтобы удовлетворить всей моей способности жить, — а  не  для  того,  чтобы
удовлетворить  одной  только  моей   рассудочной   способности.   Рассудок
удовлетворяет только рассудочной  способности  человека,  а  хотение  есть
проявление всей человеческой жизни». Самое дорогое для  человека  —  «свое
собственное, вольное и свободное хотение,  свой  собственный,  хотя  бы  и
дикий, каприз»; самое дорогое и важное для человека  —  «по  своей  глупой
воле пожить», и потому «человек всегда и везде, где бы он  ни  был,  любит
действовать так, как он хочет, а вовсе не так, как повелевает ему разум  и
совесть».
      Психологический волюнтаризм  переходит  у  Достоевского  незаметно  в
иррационализм, в признание, что ключ к пониманию человека лежит глубже его
сознания, его совести  и  разума,  —  в  том  «подполье»,  где  он  «сам».
Этический   персонализм   Достоевского   облекается    в    живую    плоть
действительности: «ядро» человека, его подлинная суть даны в его  свободе,
в его жажде и возможности его индивидуального самоутверждения  («по  своей
глупой воле пожить»). Онтология человека определяется этой жаждой свободы,
жаждой быть «самим собой»,—но  именно  потому,  что  Достоевский  видит  в
свободе сокровенную суть человека, никто глубже его не заглядывал в  тайну
свободы,  никто  ярче  его   не   вскрывал   всю   ее   проблематику,   ее
«неустроенность». Бердяев справедливо подметил, что  для  Достоевского  «в
свободе подпольного человека заложено семя смерти».  Если  свобода  дороже
всего человеку, если в ней последняя его «суть»,  то  она  же  оказывается
бременем, снести которое слишком трудно. А,  с  другой  стороны,  в  нашем
подполье,—а «подпольный» человек и есть как  раз  «естественный»  человек,
освободившийся от всякой  традиции  и  условности,—в  подполье  нашем,  по
выражению Достоевского, ощущается смрад, обнажается внутренний хаос, злые,
даже преступные, во всяком  случае  постыдные,  ничтожные  движения.  Вот,
например,  Раскольников:  разложив  в  работе   разума   все   предписания
традиционной  морали,  он  стал  вплотную  перед   соблазном,   что   «все
позволено», и пошел на преступление. Мораль оказалась лишенной основания в
глубине души,  свобода  оборачивается  аморализмом,  напомним,  что  и  на
каторге Раскольников долго не чувствовал   никакого    раскаяния.  Поворот
пришел позже, когда в нем расцвела любовь к Соне, а до этого в его свободе
он не находил никакого вдохновения к моральному  раздумью.  Это  вскрывает
какую-то  загадку  в  душе  человека,  вскрывает  слепоту  нашей  свободы,
поскольку  она  соединена  только  с  голым  разумом.  Путь  к  добру   не
определяется  одной  свободой; он, конечно, иррационален, но только в  том
смысле, что не разум движет к  добру,  а  воля,  сила  духа.  Оттого-то  в
свободе quand meme, оторванной  от  живых  движений  любви,  и  есть  семя
смерти. Почему именно смерти? Да потому, что человек не может по  существу
отойти от Добра,—и если, отдаваясь свободной игре страстей, он отходит  от
добра, то  у  него  начинается  мучительная  болезнь  души.  Раскольников,
Ставрогин, Иван  Карамазов  по-разному,  но  все  страдают  от  того,  что
заглушили в себе живое чувство Добра (то есть Бога), что остались  сами  с
собой. Свобода, если она оставляет нас с  самими  собой,  раскрывает  лишь
хаос в душе, обнажает темные и низшие движения, то есть превращает  нас  в
рабов страстей, заставляет мучительно страдать... Это значит, что  человек
создан этическим существом и не может перестать быть им. С особенной силой
и болью говорит Достоевский о том, что  преступление  совсем  не  означает
природной аморальности, а, наоборот, свидетельствует (отрицательно) о том,
что, отходя от добра, человек теряет нечто, без чего ему жить нельзя.  Еще
в «Записках из Мертвого дома» он писал: «сколько великих сил погибло здесь
даром! Ведь надо уже все сказать: да, это был необыкновенный народ,  может
быть, самые даровитые, самые сильные из народа». Несомненно, что это  были
люди, наделенные не только большой силой, но и свободой—и свобода-то их  и
сорвала с путей «традиционной» морали и толкнула на  преступление.  Вот  и
семя смерти! В «Дневнике писателя» за последние  годы  Достоевский  писал:
«зло таится в человеке глубже, чем предполагают обычно».  Шестов  напрасно
видит в этом «реабилитацию  подпольного  человека»,—наоборот,  подчеркивая
всю  таинственность  зла  в  человеческой  душе,  Достоевский   показывает
неустроенность человеческого духа или лучше — расстройство его, а вместе с
тем и невозможность для человеческого духа. Отойти от этической установки.
«Семя смерти», заложенное в свободе, означает, что расстройство духа имеет
корень не на поверхности, а именно  в  последней  глубине  духа,  ибо  нет
ничего глубже в человеке его свободы. Проблематика свободы в человеке есть
вершина идей Достоевского в антропологии; свобода не есть последняя правда
о человеке—эта правда определяется этическим началом в  человеке,  тем,  к
добру или злу идет человек в своей свободе. Оттого в свободе  есть,  может
быть, «семя смерти» и саморазрушения, но она же может вознести человека на
высоты преображения. Свобода открывает простор для демонизма  в  человеке,
но она же может возвысить ангельское начало в нем. Есть диалектика  зла  в
движениях свободы, но  есть  и  диалектика  добра  в  них.  Не  в  том  ли
заключается смысл той потребности  страдания,  о  которой  любил  говорить
Достоевский, что через страдания (часто через грех)  приходит  в  движение
эта диалектика добра?
      Эта  сторона  в  антропологии  Достоевского  часто   забывается   или
недостаточно оценивается, — между тем в ней лежит ключ  к  объяснению  той
системы  идей,  которую  мы  характеризовали   выше,   как   «христианский
натурализм» у Достоевского. Приведенные мельком (в «Идиоте») слова о  том,
что «красота спасет мир», вскрывают эту своеобразную  эстетическую  утопию
Достоевского. Все его сомнения в человеке, все обнажение хаоса  и  «семени
смерти» в нем нейтрализуются у Достоевского  убеждением,  что  в  человеке
таится  великая  сила,  спасающая  его  и  мир,—горе  лишь  в   том,   что
человечество не умеет использовать эту силу. В «Дневнике  Писателя»  (1887
г.) Достоевский написал однажды: «величайшая красота человека,  величайшая
чистота его... обращаются ни во  что,  проходят  без  пользы  человечеству
единственно потому, что всем этим дарам не хватило гения,  чтобы  управить
этим богатством». Значит, ключ к преображению, к устроению человека в  нем
есть, и мы только не умеем овладеть этим ключом.  Старец  Зосима  высказал
такую мысль: «мы не понимаем, что жизнь есть рай (уже ныне,  В.  3.),  ибо
стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он предстанет перед нами  во
всей своей красоте». В замечательных  словах  Версилова  («Подросток»)  по
поводу картины Лоррена выражена та же мысль о том, что свет и  правда  уже
есть в мире, но остаются нами незамеченными. «Ощущение  счастья,  мне  еще
неизвестное, прошло сквозь сердце мое даже до боли». В  чудной  форме  это
ощущение святыни в человеке передано в гениальном «Сне смешного человека».
В материалах к «Бесам» находим такое место:  «Христос  затем  и  приходил,
чтобы человечество узнало, что и  его  земная  природа,  дух  человеческий
может явиться в таком небесном блеске, на самом деле и во плоти, а  не  то
что в одной мечте и в идеале, — что это и  естественно  и  возможно».  Как
ясно из этих слов, это основное учение Достоевского  о  человеке  ближе  к
антропологии Руссо  (с  его  основным  принципом  о  радикальном  добре  в
человеке), чем к антропологии Канта (с его учением о  «радикальном  зле  в
человеке»).
      Однако, диалектика «естественного и возможного» добра предполагает  в
человеке религиозную жизнь  .  «Весь  закон  бытия  человеческого  лишь  в
том—говорит в «Бесах» Стефан Трофимович,—чтобы  человек  мог  преклониться
перед  безмерно  великим;  Безмерное  и  Бесконечное  так  же   необходимы
человеку,  как  та  малая  планета,  на  которой  он   живет».   Несчастье
человечества в том, что  в  нем  «помутилась  эстетическая  идея»;  оттого
теперь красота стала  «страшная  и  ужасная  вещь»,  она  и  «таинственная
вещь—тут дьявол с Богом борется, а поле  битвы—сердце  человеческое»  (Бр.
Карамазовы!. Вот это  «помутнение  эстетической  идеи»,  в  силу  которого
дьявол  овладевает  человеком,  когда  в  нем  пробуждается   эстетический
восторг,—и объясняет, почему утеряно  людьми  «уменье»  владеть  святыней,
открытой его сердцу.
      Антропология Достоевского  касается  последних  глубин  человеческого
духа, вскрывает непобедимую  силу  этического  начала  в  человеке,  но  и
помутнение человеческого сердца, в силу чего прямой путь к  добру  закрыт.
Свобода вобрала в себя «семя смерти», в глубине души, замутненной  грехом,
завелся смрад и грех,—но сила добра продолжает жить в человеке. Лишь через
страдания и часто через преступление освобождается  человек  от  соблазнов
зла и вновь обращается к Богу. Оттого и говорит Алеша о старце Зосиме:  «в
его сердце тайна обновления для всех,—та мощь, которая  наконец  установит
правду на земле...»  Социалистическая  мечта  прежних  лет,  романтическая
мечта о  «восстановлении»  добра  в  людях  (термин,  взятый  у  V.  Hugo)
держалась,  таким  образом,  до  конца  жизни  у   Достоевского,   и   его
антропология стоит посередине между чисто церковной и секулярной  идеей  о
человеке. Для полного соответствия взглядов Достоевского учению Церкви ему
не  хватало  поставления  на  верховное  место  того  центрального  учения
христианства, которое видит в страданиях и  смерти  Спасителя  необходимое
предварение спасительного Его воскресения. Мы уже говорили о  том,  что  в
христианском миропонимании Достоевского подчеркнуто то откровение о мире и
человеке, которое дано нам в Боговоплощении и Преображении, но  нет  того,
что дано в Голгофе... Все же вера в человека  торжествует  у  Достоевского
над всеми его «открытиями» хаоса и смрадного подполья в человеке,—и в этом
моменте антропология Достоевского пронизана лучами пасхальных переживаний,
столь  существенных  для   Православия   и   его   основной   тональности.
Эстетический  гуманизм,  столь   характерный   для   русских   мыслителей,
сохраняется и у Достоевского, только сама природа эстетических переживаний
трактуется у Достоевского по-новому (см. ниже § 10).
      Часто считают, что в «Легенде о Великом Инквизиторе» особенно  сурово
и жестко рисует Достоевский ничтожество человека,  которому  не  по  плечу
«бремя» христианской свободы. Но забывается, что слова о том, что  Христос
«судил о людях слишком высоко», что «человек создан  слабее  и  ниже,  чем
Христос о нем думал»,—что это все слова Великого  Инквизитора—нарочито  им
сказаны, чтобы оправдать то превращение церковного народа в рабов, которое
он затевает. Неверие в человека у него как раз и отвергается  Достоевским,
хотя «Легенда» и содержит в себе так многоглубочайших  мыслей  о  проблеме
свободы. Основной истиной о человеке остается  для  Достоевского  то,  что
человеку невозможно прожить  без  Бога—и  кто  теряет  веру  в  Бога,  тот
становится (хотя бы не доходя до конца) на  путь  Кириллова  («Бесы»),  то
есть ступает на путь человекобожества. Кто отвергает Богочеловечество, как
откровение о человеке,  находящем  свою  полноту  в  Боге,  тот  неизбежно
ударяется в человекобо-жество...
      9.  Мы  подчеркивали  уже   несколько   раз,   что   в   антропологии
Достоевского, и самом восприятии человека у него на первый план  выступает
этическая  категория.  Действительно,  размышления  на   этические   темы,
заполняющие его произведения, определяются  этим  изначальным    этицизмом
мысли Достоевского. Его этический максимализм, вся страстная напряженность
этических исканий, придающая такую глубокую  значительность  его  основным
художественным образам,—все это вытекает из того, что в нем доминирует над
всем проблематика добра и путей к нему. Он  был  глубоко  самостоятелен  в
этических его исканиях — и именно в этой области особенно  велико  влияние
Достоевского  на  русскую  философскую  мысль—кто  только  в   последующих
поколениях русских мыслителей не  испытал  на  себе  глубочайшего  влияния
Достоевского. Достоевский преисполнен  этического  пафоса  и  едва  ли  не
главный корень его философских размышлений лежит в сфере этики.
      Когда Достоевский (по возвращении из каторги) стал высказываться и  в
публицистических статьях, и художественных произведениях на темы этики, то
он считался, прежде  всего,  с  тем  упрощенным,  можно  сказать,  плоским
пониманием моральной сферы в человеке, которое мы знаем по  Чернышевскому,
Кавелину и другим представителям  утилитаризма  или  полупозитивизма.  Сам
Достоевский был отчасти (но лишь отчасти) близок к  этим  течениям  в  тот
период  жизни,  когда  он  увлекался  социализмом.  Достаточно   вспомнить
патетические страницы, посвященные этому периоду в воспоминаниях о влиянии
Жорж Санд (в Дневн. Писат. за 1876 г.,  Июль).  Но  элементы  натурализма,
шедшие через Фурье  от  Руссо  сохранились  лишь  в  религиозных  взглядах
Достоевского (в том, что мы называем «христианским натурализмом» у  него),
в понимании же этической психологии это совершенно исчезло  у  него  после
каторги. В такой ранней вещи, как  «Записки  из  подполья»,  мы  встречаем
исключительно  острую,  беспощадную  критику  утилитаризма  и   морального
рационализма. В «Преступлении и наказании» этическая  тема  встает  уже  в
такой глубине, которая была новой не  для  одной  русской  мысли.  Мы  уже
видели при анализе антропологии Достоевского, что он вскрывает решительную
неустранимость  этической  установки  в  человеке,  вскрывает   внутреннюю
диалектику добра в человеческой душе.
      Этический максимализм у Достоевского получает исключительно  яркое  и
сильное выражение. Весь бунт Ивана  Карамазова  против  Бога  определяется
именно этическим  максимализмом,  не  принимающим  мира  потому,  что  его
«будущая  гармония»  имеет  в   основе   страдания.   Особенно   страдания
детей—мотив  чрезвычайно   волновавший   Достоевского—   неприемлемы   для
морального  сознания.  Не  под  влиянием  ли  этих  страстных  речей   Ив.
Карамазова задумал Влад.  Соловьев  свое  «Оправдание  добра».  Во  всяком
случае, в Достоевском этический максимализм достигает наиболее глубокого и
сильного своего выражения и входит уже  дальше  неустранимым  элементом  в
этические построения последующих мыслителей.
      Столь  же  острое,  непревзойденно  глубокое  выражение   находит   у
Достоевского и тема свободы, как последней сущности человека. То понимание
свободы, которое с такой силой отвергает Великий Инквизитор, есть поистине
самое высокое проникновение в тайну свободы, открывшуюся во Христе:  никто
в этом не стоит выше Достоевского. Но и всю проблематику свободы никто  не
раскрывает с такой силой, как Достоевский — мы достаточно говорили об этом
в  предыдущем  параграфе.  Можно  сказать,  что  никто—ни  до,  ни   после
Достоевского—не достигал такой глубины, как он, в анализе движений добра и
зла, то есть в анализе моральной психологии человека. Вера  в  человека  у
Достоевского покоится  не  на  сентиментальном  воспевании  человека,—она,
наоборот, торжествует  именно  при  погружении  в  самые  темные  движения
человеческой души.
      Надо  признать  большим  преувеличением  то,  что  писал  Гессен   об
этических взглядах Достоевского. Но верно то, что Достоевский отвергал  не
только этику рассудочности, но и этику  автономизма,  что  он  сознательно
защищал этику мистическую . Прежде всего это  означало  для  Достоевского,
что  моральные  движения  определяются  не  чувствами,  не  рассудком,  не
разумом, а прежде всего живым ощущением Бога,—и где выпадает это ощущение,
там неизбежен или не знающий пределов цинизм, ведущий к распаду души,  или
человекобожество. С другой стороны, Достоевский (и  здесь  он  примыкал  к
учению славянофилов) очень глубоко чувствовал  неправду  самозамыкающегося
индивидуализма («обособления», по его  любимому  выражению).  Достоевскому
принадлежит формула, что «все виноваты за  всех»,  что  все  люди  связаны
таинственным  единством,  потенциально  заключающим  в  себе   возможность
подлинного братства. Достоевский горячо принимал идеи Н. Ф. Федорова  (см.
о нем во II томе гл. V.) о духе  «небратства»  в  современности—достаточно
вспомнить его беспощадные слова в «Зимних заметках о летних впечатлениях».
Вот эти слова: «Кто, кроме отвлеченного доктринера, мог бы принять комедию
буржуазного единения, которую мы видим в  Европе,  за  нормальную  формулу
человеческого единения на земле?» Да,  идея  подлинного  братства  была  в
основе раннего социализма у Достоевского,  она  продолжала  жить  всю  его
жизнь, — и она определяла собой ту религиозную  утопию,  которой  окрашено
было мировоззрение Достоевского (утопию превращения государства,  то  есть
всего земного порядка в церковь).
      Мистическая основа морали выражена с  большой  силой  и  смелостью  в
предсмертных речах старца Зосимы («Бр. Карамазовы»). «Бог взял  семена  из
миров иных и посеял на сей земле... и взошло все... но взращенное живет  и
живо лишь чувством соприкосновения  своего  к  таинственным  мирам  иным».
«Многое на земле от  нас  скрыто,  но  взамен  того  даровано  нам  тайное
сокровенное ощущение живой связи нашей с миром  иным».  Это  все—  формулы
мистической  этики  у  Достоевского:  действительно,  живое  и   подлинное
отношение к жизни для нас измеряется лишь любовью, переступающей границы и
рассудка, и разума. Любовь становится сверхразумной, подымаясь до ощущения
внутренней связи со всем миром, даже  мертвым,  даже  с  вещами  («Братья,
любите всякую вещь.  Будешь  любить  всякую  вещь  и  тайну  постигнешь  в
вещах»). Этот универсализм любви весь держится все же живым чувством Бога.


Список литературы

1.  Карякин Ю.Ф. Достоевский и канун XXI века. – М.: Советский писатель,
1989. – 656 с.
83.3Р5 К 279
2.  Тарасов Б.Н. В мире человека. – М.: Современник, 1986. – 319 с.
Р1.3 Т 191
3.  Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. – М.: Детская литература,
1981. – 400 с.
Р1 Д 706
4.  Берковский А.Н. О русской литературе. – Л.: Худож. лит., 1985. – 384 с.
8Р1 Б 489
5.  Кашина Н.В. Человек в творчестве Ф.М.Достоевского. – М.: Худож. лит.,
1986. – 318 с.
8Р1 К 312


смотреть на рефераты похожие на "Человек и мир человека в творчестве Ф.М.Достоевского "