Литература

И.С. Тургенев в Буживале


                        Жизнь и творчество Тургенева
                            в БУЖИВАЛЕ (Франция)



Автор: Степура Антон Юрьевич.
Студент МАТЕМАТИЧЕСКОГО КОЛЛЕДЖА



                                  БУЖИВАЛЬ

«Мы с Виардо приобрели здесь прекрасную виллу — в трех четвертях  часа  езды
от Парижа, я отстраиваю себе павильон, который  будет  готов  не  раньше  20
августа,— но где я  немедленно  поселюсь...  Я  езжу  в  Париж  три  раза  в
неделю».
  Это писано летом 1875 года. «Здесь» — Буживаль,  недалеко  от  Сен-Жермен,
на берегу Сены.
Видимо, купили они сообща. Вилла называлась  «Ясени».  С  набережной  ворота
вели в парк. (Они и ныне существуют. На них доска с  обозначением,  что  тут
жил «знаменитый русский романист  Иван  Сергеевич  Тургенев».)  Две  дороги,
усыпанные песком, подымались вверх к дому. Вокруг  кусты,  зелень,  чудесные
ясени,  плакучие  ивы.  Как  и  в  Бадене,  много  воды.  Она  скоплялась  в
бассейнах, бежала ручейками, среди  бегоний,  фуксий  по  лужайкам,  мшистых
огромных деревьев. Главный  дом,  где  жили  Виардо,  наверху.  У  Тургенева
небольшой деревянный домик в швейцарском духе, недалеко  от  дома  —  все  в
цветах, зелени. В нижнем  этаже  дома  столовая  и  гостиная.  Выше  большой
кабинет,  много  книг,  картин,  мебель  обита  темно-красным  сафьяном.  Из
углового окна вид на Сену — на  ней  те  же  баржи,  что  и  теперь,  лодки,
кабачки под ивами и тополями. Зеленые луга, коровы. Голубизна далей —  тогда
все было просторней, более деревенское. Еще этажом выше — спальня и  комната
для гостей.
  Сюда выезжали каждую весну из Парижа, с rue de Douai, в каретах, медленно
и основательно кативших по шоссе, с сундуками, баулами, картонками — на  все
лето. (Как бы парижское Нескучное  или  Царицыно.)  Лишь  ноябрьские  туманы
загоняли в город.
Собиралась вся семья: семидесятипятилетний  Луи  Виардо,  Полина,  дочери  —
Клавдия Шамеро и Марианна Дювернуа, сын  Поль.  Приезжал  —  возвращаясь  из
Карлсбада с  леченья  или  из  России  (там  бывал  чуть  не  каждый  год),—
Тургенев.  Случалось,  что  и  ученицы  Ви-ардо  жили  тут  в  пансионе   по
соседству.
  Жизнь шла тихая, старчески-закатная, Тургенев,  как  всегда,  работал.  К
Буживалю имеют отношение «Сон» «Рассказ отца Алексея»  и  позднейшие  «Клара
Милич» «Стихотворения в прозе», предсмертные наброски Осенью 76  года  здесь
переписывалась «Новь» — и очень многие письма помечены  Буживалем  (Тургенев
всегда тщательно означал даты и место — любил, чтобы и ему указывали их).
  Видишь его здесь полубольным и грустным, с  подагрою,  нередко  в  пледе,
медленно прогуливающимся по парку (в лучшие относительно годы, до  последней
болезни) . Очень это не похоже на его молодость в  Куртаве-неле,  но  ни  от
чувств Куртавенеля, ни от самого поместья ничего более не осталось.
  К молодости, красоте тяготение неизбывно. Вот Диди расставляет у  него  в
кабинете, рядом с окном на Сену, кисти, краски на  мольберте,  тут  для  нее
поставленном. Это видная молодая  женщина  с  черными  блестящими  волосами,
острыми чертами лица, глубокими синими  глазами.  Обликом  напоминает  мать.
Она тоже умеет петь — Полина обучала ее. Но занимают больше  кисти,  краски.
Диди с детства рисует. В  годы  Бадена  дарила  Тургеневу  ко  дню  рождения
«Святое Семейство» — здесь пишет пейзажи, натюрморты.
   Тургеневу нравится, что она близ него. Может быть,  он  дает  ей  советы,
критикует,  хвалит.  Снизу,  с  крокетной  площадки,  тоже  молодые  голоса,
щелкают шары, смех:
ученицы забавляются не столь веселой игрой. Накидывая на плечи пестрый  плед
— летом нередко холодно — спускается  он  вниз  и  под  ясенями  садится  на
скамейку, смотрит,  как  играют.  Ученицы  разноплеменные:  южная  красавица
Гаргани — венгерка; мечтательная Фермерн, чудесное контральто — немка.  Ромм
— русская. Все как на подбор высокие, стройные. В Париже, увидав  их  раз  в
салоне Виардо, Тургенев окрестил всю тройку «анабаптистами» из  «Пророка»  —
так и осталось за ними название. Опять  похоже  на  Лаврецкого  и  молодежь,
только не  в  Орле  на  Дворянской,  а  на  латинской  земле,  и  Лаврецкому
шестьдесят лет. Анабаптисты относят к нему с  благоговением  —  это  великий
писатель,  такой  приветливый  и  грустный  человек,  даже  такой  красивый,
несмотря на возраст. Возможно, и он тряхнет  стариной,  сыграет  партию,  да
вряд ли барышни решатся обыграть его.  Хотя  боязни  к  нему  нет.  Кому  он
страшен? Кого обижал из малых сих? (Не то что  Виардо:  от  нее,  случалось,
плакали статные ученицы — потом мирились, целовались — до ближайшей ссоры.)
Долго ему под ясенями, однако, не усидеть. Из дому бежит прислуга.
   . Господина Тургенева спрашивают...
   Или:
  — Приезжая дама очень хочет видеть по делу господина Тургенева.
  Это соотечественники. Виардо не особенно их ласково  встречает,  все-таки
они просачиваются. Может быть, молодой, рыжеватый, с бородкой клочьями  и  в
косоворотке  народник,  будущий  Златовратский,  приехал  «ознакомиться   со
взглядом нашего знаменитого писателя на  революционное  движение»,  выяснить
окончательно, «как  он  относится  к  прогрессу»  —  и  заодно  пожурить  за
«постепеновщину», за то, что в «Нови» «недостаточно  выведено  положительных
типов» и т. д.
   — В России назревают события,— осведомляет юнец.— В Петербурге сейчас два
правительства: одно — в Зимним дворце, другое —  в  конспиративной  квартире
исполнительного комитета...
   Все это  Тургенев  знает,  но  ничего  не  поделаешь,  надо  слушать.  Он
полулежит — громадный, с серебряной головой, кутает ноги пледом.
   — Вы уж меня извините,— говорит  высоким,  пришепетывающим  тенором,—  за
такую позу. Больной старик... Да, да,  я  преклоняюсь  пред  самоотвержением
русской молодежи. Я вам очень благодарен за ценные указания.  Разумеется,  я
сделал в «Нови» промах...
   Посетитель оглядывается по сторонам. Видимо, обстановка  его  смущает,  и
собственная косоворотка, и бородка козлиная.
  — Вы здесь  вдали  от  гущи  жизни.  Для  уловления  нарождающихся  типов
необходимо быть, так сказать, внутри, а не вовне...
  Это  больное  место  Тургенева.  За  «гущу»,  за  якобы  «измену»  родине
(«променял на Францию») кто только не корил его?  (А  когда  умер  Флобер  и
попробовал Тургенев собирать на памятник ему в России, эта  милая  Россия  в
ярости на него набросилась!)

   Может  случиться,  что  народник  вытащит-таки  из-под  полы,  пыжась  и
краснея,  трубочку  рукописи,  где  «выведены»  в   поучение   Тургеневу   и
«положительные» типы будет рассказано, как честная учительница  с  не  менее
честным учителем ушли в народ и что из этого получилось.

  Терпелив Тургенев. Прочтет, одобрит, перешлет  Стасюлевичу  —  нельзя  ли
«тиснуть» в «Вестнике Европы»? Из  своих  средств  даст  аванс...  (Одна  из
причин нелюбви Полины к землякам.)
  Или же не народник, а щебечущая дама дожидается. Под вуалькой, в  джерси,
с турнюром и юбкой в воланах.
  — Иван Сергеевич, я такая ваша поклонница...  позвольте  представиться...
обожаю ваш талант, мне бы хотелось автограф.
  Это — в лучшем случае. А то — похлопотать за сына. Его надо  поместить  в
гимназию, на казенный счет, так вот не может ли он дать  письмо...  При  его
имени... с его известностью.
   — А сколько лет вашему сыну? Тургенев берется за перо.
   — Пятый пошел.
   — Ну, в таком случае не возьмут.
  — Ах, знаете, я на всякий случай  вперед.  Нахожусь  проездом  в  Париже,
думаю: надо навестить Ивана Сергеевича, он такой добрый, а  Олег  подрастет,
ему пригодится рекомендательное письмо.  Да  заодно  и  подпись  знаменитого
писателя.
  Вероятно, не так уж благословлял в сердце своем «Иван  Сергеевич»  разных
мамаш и Олегов, но письма писал,  пока  в  дверь  не  стучала  твердая  рука
Виардо: конец аудиенции, господина  Тургенева  ожидают  к  завтраку  (или  к
обеду, или еще что).
  Вечером вист — одно из приятных для него развлечений. А 18  июля  в  доме
праздник: день рождения Полины. (В Баден он всегда приезжал к этому  времени
из России. В Буживале не совсем так.)
  Разумеется, делает Тургенев подарок: за несколько дней катит в  карете  в
Париж, в Salle Drouot. Там он завсегдатай.
Его кличка Grand Gogo russe (большой русский простофиля).  Это  значит,  что
нетрудно его облапошить — и действительно,  нет  ничего  легче.  Он  разыщет
какую-нибудь  камею,  шаль,  миниатюру.  Переплатит,  робко  свезет   домой.
Подарок будет принят с царственным  благоволением,  как  самоочевидный  шаг.
Черные глаза лишний раз блеснут. Лишний раз  поцелует  он  красивую  некогда
руку.
   И анабаптисты не отстанут. К торжественному дню заказывают они  в  Париже
огромнейший букет красных роз, букет-монстр, чтобы умилостивить  госпожу.  К
ним присоединяются еще две ученицы — подношение от пятерых.
   Полина все-таки дает утром урок.
    Стучат. Въезжает целый куст роз. Она сразу  понимает,  в  чем  дело,  но
слегка играет: хмурится, делает  недоуменное  лицо...  За  дверьми  шепчутся
остальные четыре девицы.
   — Что такое? Откуда это? В букете пять визитных  карточек.  Она  медленно
вынимает их, по одной, медленно, как бы плохо разбирая, читает.
  — Ну какие глупые, что это за пустяки!
  Но анабаптисты уже ворвались, виснут на ней, целуют.
  Разумеется, парадный обед, с шампанским,  индейками,  мороженым.  Вечером
гости. Ученицы будут петь. Может быть, и Полина  вспомнит  былое,  остатками
знаменитого голоса споет «О, только  тот,  кто  знал  свиданья  жажду...»  —
сверкнет непогасшими глазами, вновь одно сердце взволнует.
  А потом кончится этот день. Один останется Тургенев у себя в chalёt — как
и всегда. В угловом окне, над  Парижем,  бледное  зарево.  Летние  звезды  в
небе. Лампа под зеленым абажуром на столе. Как некогда в Куртавене-ле —  шум
крови в ушах, шорох — неумолкаемый лепет деревьев,  капля  падает  с  легким
серебристым звуком. Тончайшее сопрано комара. И — ощущение ушедшей жизни.
  В полночь было страшновато в уединенном Куртаве-неле, могло  пригрезиться
что-нибудь, почуяться. Но тогда — молодость. Хоть ненадолго — да  увенчанная
любовь. И тот неведомый мир, чуть приоткрывавшийся, был Далеко:  едва  давал
о себе знать. Теперь он рядом. Совсем приблизился, как кошмар «Сна».  Тайные
силы, грозные и недобрые, может быть, и могли  заколдовать  и  покорить  ему
ту, около которой (в неравной борьбе) прошла жизнь. Но вот  не  заколдовали.
Не обратно ли? Не им ли овладели — приковали к «краешку чужого гнезда»?
  Возможно, встанет monsieur Tourgueneff, в  тишине  ночи  обойдет  сад  и,
вернувшись, запишет у себя в дневнике: “Самое интересное в жизни - смерть”.



  Литература:
    Весь ТУРГЕНЕВ – (1942 год издания)


смотреть на рефераты похожие на "И.С. Тургенев в Буживале"