Философия

Философия Гейне


                                 Содержание.



Введение
1. Величайший поэт Германии.
2. Художник-революционер.

3. Старая, но вечно новая история.
4. «Масленица страсти».
5. Соединенные силы смеха и гнева Гейне.
Заключение.
Литература.



Введение.



  Все хорошие философы хороши по-разному, все  плохие  –  плохи  одинаково.
Гейне один из тех, кто не только покорил свое время, но и вторгся глубоко  в
будущее, став спутником духовной жизни человечества. О  нем  можно  сказать,
что ни до, ни после него не было поэта-философа,  сходного  с  ним,  хотя  у
него были и предки и потомки.  “Сам  Гейне,  оглядываясь  на  пройденный  им
путь, очень точно определил свое место в немецкой литературе”[1]. Он  назвал
себя последним поэтом романтизма и первым поэтом новой, революционной  школы
поэзии,  довершив  эту  самооценку  важным  признанием,   что   после   всех
сокрушительных ударов, нанесенных им христианско-рыцарскому  романтизму,  он
сам порой испытывал рецидивы томления по голубому цветку романтики,  правда,
в новой,  «предельно  дерзкой  форме  современного  юмора»,  который  должен
вобрать в  себя  все  лучшие  элементы  прошлого  Он  был  новатором  в  том
единственном смысле этого слова, который предполагает  органическое  слияние
традиций с новооткрытием.



1. Величайший поэт Германии.

  Останься Гейне  автором  одной  лишь  «Книги  песен»,  своего  лирического
первенца, он с полным правом вошел бы в круг величайших поэтов Германии.
    Вместе с тем этой романтической, хотя и  далеко  не  безобидной,  книгой
он, к удовольствию  ее  либеральных  поклонников,  ревнителей  общественного
спокойствия, не вызвал бы против себя  Столетней  войны,  отголоски  которой
слышны  еще  сегодня.  В  этой  ожесточенной  войне  кондотьеров  реакции  и
мракобесия, вроде Меттерниха и Геббельса, с кинжалом в одной руке и  факелом
в другой,  всегда  окружали  сонмы  вооруженных  перьями  подручных.  Втайне
вздыхая над страницами гейневских песен  о  любви,  соловьях  и  розах,  они
гласно предавали анафеме и распинали на  каждом  журнальном  кресте  «совсем
другого» Гейне — бунтовщика, врага  порядка,  хулителя  всего  «священного».
Одним  словом,  того  Гейне,  который,  презрев   обещанное   ему   всеобщее
благорасположение при жизни и бестревожный сон в могиле, когда  пришел  срок
социальных битв, отважно перевооружился, сменив «золотую лиру на  тугой  лук
и смертоносные стрелы».

                          Сверкать я молнией умею,
                          Так вы решили: я—не гром.
                          Как вы ошиблись! Я владею
                            И громовержца языком.

                       И только нужный час настанет,—
                         Я должен вас предостеречь:
                        Раскатом грома голос грянет,
                         Ударом грозным станет речь.

  Он с честью выполнил свой долг. “И когда в 1843 году  молодой  философ  и
революционер Карл  Маркс  впервые  встретился  с  маститым  и  прославленным
поэтом, он  мог  уже  видеть  в  нем  образец  того  типа  писателя,  какого
требовало время: они стали  друзьями  и  соратниками”[2].  По  свидетельству
Лафарга, «Гейне и Гете, которых Маркс в разговоре часто цитировал,  он  знал
наизусть». Он знал наизусть и цитировал не только громоподобные стихи  Гейне
той поры, когда дух его сатиры носился над  «хаосом»  немецкой  политической
поэзии и бунтовской философии, но и  тихогласные  мелодии  «Книги  песен»  и
«Новой весны».
    “Однажды Гейне сказал, что мир раскололся пополам, и трещина  прошла  по
его сердцу, сердцу  поэта,  которое  есть  центр  мира”[3].  В  самом  деле,
великому   философу   было   суждено   стать   средоточием    стремительной,
неустойчивой, переходной эпохи, когда в мире завершался цикл  антифеодальных
революций,  но  прежде  чем  капитализм  очистил  себе  дорогу  от  обломков
средневековья, он оказался перед лицом нового, им же  порожденного  врага  —
пролетариата,   единственно   революционного   класса,    который    угрожал
существованию самих основ  буржуазного  общества.  При  этом,  чем  ближе  к
поворотному моменту — революции 1848 года, тем  очевиднее  становился  отход
буржуазной  демократии  от  ее  прежней  революционности,  тем   решительнее
возвещала  о  себе  молодая,  созревшая  в   классовых   боях   пролетарская
демократия.
     Оказавшись  в  самом  водовороте  общеевропейских  событий  и   идейных
волнений, Гейне,  обладавший  отзывчивым  сердцем  поэта,  прозорливым  умом
мыслителя и острейшим пером мастера,  чувствовал  сильнее,  понимал  глубже,
видел дальше всех своих немецких сверстников и сумел с  большей  мощью,  чем
все они вместе, отразить свой век, его величие и слабости и в то же время  с
покоряющей откровенностью раскрыть противоречивый мир собственной  души,  ее
взлеты и падения, радости и муки. Он никогда не выжидал, когда  события  или
новые идеи отодвинутся на достаточное расстояние, чтобы их можно  было,  как
большую картину, рассмотреть издалека. Стремясь идти  в  авангарде  времени,
он умел схватывать  существеннейшие  приметы  и  самое  дыхание  каждодневно
творимой истории.


2. Художник-революционер.

    Во всем, что писал Гейне, от нежной  песни  до  газетной  статьи,  кипит
мощный поток лиризма, звучит голос  внутренне  раскованной,  познавшей  себя
личности, художника-революционера, который, говоря о  времени,  не  прячется
за его широкой спиной, но с сознанием своего права говорит и  о  себе,  кого
оно избрало своим певцом, глашатаем и судьей. Свое оружие —  слово  —  Гейне
недаром   назвал   «певучим   пламенем»:   это   пламя,   которое,   подобно
естественному огню, и светит, и греет, и сжигает.
    С этим связано еще одно счастливейшее  свойство  философского  дарования
Гейне: в своей поэзии  он  с  удивительной  последовательностью  и  полнотой
воплотил не только все этапы целой исторической эпохи,  но  и  все  возрасты
собственной жизни: юность, зрелость, старость в их  неподдельной  физической
и духовной сущности; причем, не однажды, особенно в  стихах  последних  лет,
когда Гейне был уже неизлечимо болен, он поднимался до подлинного  трагизма,
но зато никогда не казался смешным или жалким, как это бывает  с  теми,  кто
тщится предстать в возрасте давно пережитом или еще не близком.  Сознание  и
чувства Гейне, нередко спорившие друг  с  другом  в  решении  этой  огромной
задачи — поэтического воссоздания  жизни  художника,  дружно  трудились  над
тем, чтобы он неизменно оставался  самим  собой.  Справедливо  писал  Генрих
Манн, что «когда к истрепанным томикам Гейне обращается зрелый  человек,  он
находит в нем зрелого человека, как юноша находит в нем  юношу,  ибо  каждый
возраст одинаково ему присущ и узнает себя в нем».
Своей «лирической юностью» называл Гейне «Книгу песен» (1827) —  поэтическую
хронику  его  первого  творческого  десятилетия.  Создавалась  она  в   годы
жестокой реакции, сковавшей,  после  крушения  наполеоновской  империи,  все
европейские  страны,  в  особенности  отсталую   полуфеодальную   дворянско-
поповско-чиновничью Германию.
 С самого начала работы над будущей книгой  Гейне  сознательно  ставил  себе
цель  быть  оригинальным,  выработать  свой  поэтическо-философский   стиль.
Разъясняя в одной ранней статье свое представление о романтизме,  он  бросил
вызов реакционным романтикам, выдвинув два радикальных  требования:  изгнать
из поэзии христианско-рыцарский  дух  и  отказаться  от  смутной,  туманной,
призрачной образной формы.  «Образы,  которым  надлежит  вызывать  подлинные
романтические чувства, должны быть столь  же  прозрачны  и  столь  же  четко
очерчены, как и образы  пластической  поэзии».  “Вся  «Книга  песен»  станет
широкой ареной борьбы Гейне за демократический романтизм”[4].
   Обычно принято говорить о мрачном тоне  «Книги  песен»  и  пессимизме  ее
автора. Спора нет, свинцовые тучи «арестованного  времени»  не  прошли  мимо
Гейне,  и  черная  тень  их  лежит  на   его   стихах.   Стихотворный   цикл
«Сновидения», которым открывается первый раздел  —  «Юношеские  страдания»,—
не   только   дань   начинающего   поэта   традиции   немецких   романтиков,
рассматривавших мир сквозь кошмарно-фантастическую призму  ночной  мглы,  но
живой стон одинокой, бесприютной, оскорбленной души философа-плебея.
    Сквозной темой книги, ее ведущей  осью  является  неразделенная  любовь.
Строгий  отбор  поэтического  материала   и   вдумчивое   его   расположение
превратили стихотворный сборник в своеобразную  лирическую  повесть,  внешне
завершенную, внутренне единую и динамичную,  в  которой  каждый  из  четырех
разделов  ощущается  как  ступень   в   развитии   любовного   сюжета,   как
стремительное восхождение всей поэтической системы к просторам  реализма.  С
каждой страницей «повести» все  отчетливей  проступает  живой,  многогранный
образ ее лирического героя. Не беспечно веселый подмастерье народной  песни,
ставшей  животворным  источником   гейневской   философии,   а   современный
образованный и мыслящий молодой человек смотрит на нас широко раскрытыми  то
печальными, то озорными глазами,  юноша  с  пылким  и  беспокойным  сердцем,
распахнутым и для радости  бытия,  и  для  чужого  горя,  сердцем,  жаждущим
счастья и борьбы, но обреченным на одиночество и  страдания  в  этом  темном
филистерском царстве господ и рабов.
   Сходство между героем и его творцом очевидно, ибо  философ  создавал  его
по собственному образу и подобию. Обоим тесно и душно в мире, где  справляют
свой маскарад «рыцари, монахи, государи». Оба хотели бы бороться, но еще  не
свершились желанные сроки: вокруг — сумерки, страх и безмолвие. Оба парят  в
небе сладостно-утешительной мечты, но это романтическое  небо  —  иллюзорное
убежище для слабых духом, золотой сон с безрадостным пробуждением.
    Остается любовь — неотчуждаемый дар молодости; остается  упоение  хмелем
первой, чистой страсти, со  смехом и слезами,  горькой  радостью  и  светлой
скорбью, — всем, что люди называют счастьем.
Но в этом мире и любовь — трагедия. Она заключается не в том, что ныне,  как
тысячу лет назад, действует стихийный закон естества, когда

                            Юноша девушку любит,
                            А ей полюбился другой
                          Но тот — не ее, а другую
                            Назвал своей дорогой


                         За первого встречного замуж

                            Девушка с горя идет,

                           А юноша тяжко страдает,

                          Спасенья нигде не найдет.

                     3. Старая, но вечно новая история.
  Старая, но вечно новая история. С каждым она хоть раз в  жизни  случилась,
и поэтому лирический рассказ о  ней заставляет сердце  одного  дрогнуть  еще
не утихшей болью, сердце другого  —  грустью  ожившего  воспоминания.  “Себе
самому и всем жертвам этого недуга Гейне в таком случае дает простой  совет:
забудь ее и полюби другую"[5]. Вот если  недуг  повторился,  тогда  это  уже
горе, но  и  против  него  есть  лекарство:  посмейся  над  собой,  дай  ему
раствориться в смехе:

                        Тот, кто любит в первый раз,
                        Хоть несчастливо, тот — бог;
                            А кто любит во второй
                          Безнадежно, тот — дурак.


                          Я — дурак такой: люблю я


                             Без надежды вновь.

                    Смеются Солнце, месяц, звезды, с ними

                             Я смеюсь — и умираю



   С  другой  стороны,  в  голове  влюбленного  философа-поэта,   опьяненной
близостью «милой», соловьиной  ночью,  ароматом  цветов,  бьется  мучительно
трезвая мысль, что между ним, простолюдином, и  его  «жестокой»  избранницей
сердца стоит не вечный  закон  взаимного  притяжения,  а  закон  социальный,
отделивший   каменной   стеной   отчуждения   всех    благоденствующих    от
обездоленных. В этом трагедия современной любви.
  В романтическую ткань книги время  от  времени  вплетаются  стихотворения,
которые раскрывают этот социальный мотив, озаряя своим уже не призрачным,  а
реальным светом печальную повесть  о  не  осуществившейся  любви.  Вместе  с
«Фреско-сонетами»,  балладами   «Гренадеры»   и   «Валтасар»,   со   многими
космическими метафорами «Северного моря» они напоминают нам о  том,  что  за
поэтом-волшебником, неподражаемым певцом  любви,  стоит  суровый,  с  гневно
сжатыми губами  поэт-гражданин,  решивший  освободиться  от  великого  груза
сердечных страстей и выйти на ратное поле жизни.
  Смело ломая окаменевшие традиции романтизма, не выходя при  этом  из  его
русла, Гейне ломал и самого себя.” В этой двойной борьбе он  пускает  в  ход
сильнейшее  свое  оружие  —  иронию.  Она  —  не  озорство,  не   надуманный
прием"[6]. Во всех ее гранях —  саркастическая,  юмористически  добродушная,
исполненная  горечи  или  грусти  —  она  вырастает  из  самых  глубин   его
противоречивого духа, из столкновения живущего в нем бойца, порывающегося  к
реальному действию,  и  романтика,  вынужденного  предаваться  мечтательному
созерцанию. В лирическую стихию «Книги песен» ирония входит  не  как  чуждое
ей начало, а как ее живой фермент, призванный стоять на страже  того,  чтобы
поэзия,  рожденная  в  разорванном,  дисгармоническом  мире,  сама,  вопреки
правде жизни, не превратилась  во  всепримиряющую  гармонию,  чтобы  чувства
философа, стремящегося в романтическую высь, и  критический  разум,  стоящий
на  почве  земной  действительности,  не  теряли  друг  друга  из  вида.   В
«сентиментально-коварных»  песенках  Гейне  ирония  то  звучит  как  вторая,
насмешливо  диссонирующая  мелодия,  то  неожиданно  взрывается  в   финале,
разрушая так любовно и бережно возведенное здание мечты.
  В иронии Гейне таится не только разрушительная, но и созидательная  сила.
С помощью иронии он  преодолевает  свою  одержимость  одной  страстью  с  ее
трагической безысходностью, формирует в себе нового человека, свободного  от
моральной скверны старого общества и готового идти навстречу своей  тяжелой,
но единственной судьбе. Вместе со своей обоюдоострой иронией  он  отрывается
от романтической созерцательности и учится видеть мир глазами реалиста.
   Действительно, после  «Лирического  интермеццо»,  где  действие  любовной
повести все еще происходит во сне или в тайниках души, окутанной  дымкой,  в
разделе «Опять на родине» нам предстает в графически четких линиях  немецкий
город, его реальные обитатели, да и сама возлюбленная поэта выходит  наконец
из тумана, и оказывается — она не королевская  дочь,  не  безликая  в  своей
многоликости красавица, а обыкновенная женщина, к тому  же  еще  несчастная,
обремененная нуждой и житейскими заботами.
    В  великолепно-грандиозных  «эпиграммах»  «Северного  моря»,  венчающего
книгу,  перед  нами  неожиданно  распахивается  такая  ширь  пространства  и
времени, что человеку, кажется, в пору растаять  в  ней.  Но  именно  здесь,
оставшись один на один со своими думами, со всеми  стихиями  природы,  столь
созвучными его душе, поэт сам обретает рост и голос исполина.” В метрически-
вольных, как море,  стихах,  овеянных  всеми  ветрами,  пропитанных  соленой
влагой прибоя, то  убаюканных  штилем,  то  вздыбленных  штормом,  ведет  он
раздумчивые и веселые беседы с небесными  светилами,  со  своими  собратьями
древними эллинами и их вечно прекрасными очеловеченными богами"[7].  В  этом
одухотворенном, величественном, всегда юном организме природы все сущее,  от
цветка до галактик, равноценно и равноправно.
   Стихи «Северного моря», прозвучавшие как  гимн  торжествующей  молодости,
были предвестьем нового, оптимистического восприятия жизни и любви у  Гейне.
Оно сказалось во втором сборнике его лирики «Новая весна», последней  книге,
созданной поэтом на земле своей родины. Он оставил позади юность, пропев  ей
прощальную песню в стихах этой  книги,  но  взял  с  собой  в  новую  дорогу
окрепшее мужество, свободу духа и решимость стать солдатом  в  «общественной
войне человечества».


                          Чуть не в каждой галерее
                          Есть картина, где герой,
                           Порываясь в бой скорее,
                           Поднял щит над головой.


                             Но амурчики стащили

                             Меч у хмурого бойца

                           И гирляндой роз и лилий

                              Окружили молодца.



                           Цепи горя, путы счастья

                              Принуждают и меня

                           Оставаться без участья

                           К битвам нынешнего дня.


  “Сквозь лирическую поэзию Гейне, этот сплав  чувственности  и  целомудрия,
пробивается одна мысль, которая поднимет голос  в  его  первой  прозаической
книге  «Путешествие  по  Гарпу»,  а  в  дальнейшем  станет  сердцевиной  его
философских  и  социальных  воззрений,  —  возмущенная  мысль  о  том,   что
аскетическая  мораль  христианской  религии  с  ее   требованием   обуздания
«греховной» плоти ради  спасения  «вечной»  души  в  корне  враждебна  самой
природе  человека,  его  естественному  стремлению  наслаждаться   радостями
земного бытия, не ожидая небесных благ”[8]. Все  любимые  наставники  Гейне,
от гуманистов Возрождения  до  сенсимонистов  и  «великого  язычника»  Гете,
внушали ему, что человек — высшее творение природы, более высокое,  чем  сам
бог, которого он же придумал, и создан он для счастья на земле.
    Смелый до  дерзости  отпор  постной  догме  отречения,  питавшей  поэзию
феодальных романтиков, равно как и лицемерие сухопарых ханжей и святош,  дал
Гейне в циклах  стихотворений  под  названием  «Разные»,  написанных  уже  в
Париже, куда немецкий  поэт-патриот,  гонимый  на  родине,  переехал  вскоре
после того, как Франция пережила события революции 1830 года.
   В Париже, о жителях которого Энгельс сказал,  что  они  сочетают  в  себе
страсть к наслаждению со страстью  к  историческому  действию,  Гейне  сразу
попал в свою стихию, тем более что обе страсти были  одинаково  присущи  его
натуре.  Страсть  Гейне  к  историческому  действию   нашла   себе   широкое
применение на  арене  воинствующей  революционной  публицистики,  страсть  к
наслаждению, сбросив покров юношеской  стыдливости,  хлынула  в  эротические
стихи «Разных».
    Смысл названия книги — разные женщины. “В пластически осязаемых,  словно
отлитых из бронзы  стихах,  на  фоне  всегда  взвихренного,  веселящегося  и
спорящего Парижа, выступает новый образ поэта, зрелого  мужа”[9].  Он  давно
осознал, что для людей его возраста и принципов  то,  что  называется  делом
всей  жизни,  неизмеримо  выше  любви,  но,  как  человек,  которому   ничто
человеческое не чуждо,  он  спешит  без  самобичевания  и  мук  допить  свой
золотой кубок счастья и, как фульский король, бросить его в море.

                                Не отвергай! Пусть жар погас,
                               Возврата нет весне,
                                Но дай еще хоть малый срок,
                               Чтоб отгореть и мне.


                        И пусть не можешь ты любить,—

                             Хоть другом назови.

                        Мы в дружбе ценим поздний дар

                             Долюбленной любви.



   4. «Масленица страсти».

   С другой стороны, словно для того,  чтобы  раскалить  возмущение  рыцарей
мещанской  добродетели,  женщины,  с  которыми  справляет  свою   «масленицу
страсти» поэт, — это красотки парижских бульваров, дамы с камелиями.
   Слов нет, в любви двадцать пятачков  не  составляют  рубля.  Но  немецкие
критики с таким жаром напали на автора «Разных»,  так  прямолинейно  отнесли
эту  головокружительную  историю  мимолетных  связей,  свиданий  и  измен  к
личности самого Гейне, что можно подумать,  будто  в  творчестве  настоящего
поэта  его  внутренняя  жизнь  всегда  тождественна   фактам   его   внешней
биографии.
  Размах гейневской философии огромен — от передачи едва  уловимых  вибраций
души до выражения пафоса целой эпохи,  от  песенки  «Ты  —  как  цветок»  до
«Силезских ткачей», отличающихся друг от друга,  как  свирель  и  зовущий  к
битве барабан.
     Неизменно  отстаивая  «неотъемлемые  права  духа»   в   поэзии,   Гейне
добровольно подчинял свой талант только совести и  требованиям  истории.  Он
еще раз, к вящей славе своей, принял их диктат,  когда  в  начале  сороковых
годов, в виду приближавшейся германской революции, выступил как ее  певец  и
предтеча.  Свободно,  с  таким  веселым   задором,   точно   решение   стать
«барабанщиком революции» пришло к нему  как  озарение,  а  не  в  результате
раздумий  и  преодоленных  противоречий,  возвещает  он   в   трех   строфах
«Доктрины», открывающей книгу «Современных стихотворений», свой символ  веры
поэта и гражданина:

                         Стучи в барабан и не бойся,
                         Целуй маркитанку под стук;
                       Вся мудрость житейская в этом,
                        Весь смысл глубочайших наук.

                          Будя барабаном уснувших,
                           Тревогу без устали бей;
                         Вперед и вперед подвигайся—
                        В том тайна премудрости всей.

                          И Гегель, и тайны науки —
                         Все в этой доктрине одной;
                           Я понял ее, потому что
                           Я сам барабанщик лихой!

   Со свойственным ему искусством выражать многое в немногих словах,  Гейне,
определяя свое место в строю борцов  за  свободу,  попутно,  одной  строкой:
«Целуй маркитанку под стук» — отметает обычный  для  мелкобуржуазных  поэтов
его  времени  идеал   революционера   как   аскета   с   горящими   глазами,
отрешившегося от всего мирского, а двумя  другими  строками:  «И  Гегель,  и
тайны науки — все в этой доктрине одной» — с  гордостью  напоминает  о  том,
что именно он, Гейне, первый понял революционный дух гегелевской  диалектики
и  первый,  вопреки  своему  учителю,  сделал  из  нее  реальный   вывод   о
закономерности народных восстаний.
   “Считая себя солдатом революции, Гейне обращается  к  своему  отточенному
оружию — сатире. Смех Гейне, родившийся в «Книге песен», как звонкий  родник
среди  романтических  деревьев  «старого  сказочного  леса»,  вырвавшись  на
простор  жизни,  становится  бурной  рекой,  низвергающей  на   своем   пути
гранитные скалы и пороги”[10].
     Душою «Современных стихотворений», в которых поэт  не  оставляет  камня
на камне от всех идолов старой Германии, является  стихотворение  «Силезские
ткачи»—отклик на первое организованное восстание  немецких  рабочих  в  1844
году.  Стихотворение  это,  как  небо  от  земли,  далеко  от   поэзии   так
называемого «истинного социализма» с ее жалостливо-филантропическим  лепетом
о  страдающем  бедняке  и  о  классовом  братстве.  Оно   написано   сурово-
пророческим, гневно-угрожащим стихом, каждое  слово  которого  обрушивается,
как  чугунный  молот,  сокрушая  по  частям  официальный  лозунг  феодальной
партии:
«С богом за короля и отечество» — и возвещая  великую  миссию  пролетариата,
призванного историей стать могильщиком собственнического мира.



5. Соединенные силы смеха и гнева Гейне.

     Соединенными силами смеха и гнева Гейне, «дробя  стекло,  кует  булат»,
разрушает отживающее и  утверждает  новое.  В  своей  сатирико-романтической
поэме «Германия. Зимняя сказка» он страстно  порывается  рассмотреть  сквозь
мглу времени облик социалистического  общества;  однако  в  нарисованной  им
картине, при всем обилии в ней  света  и  радостных  красок,  общий  рисунок
лишен реалистической четкости, как и само представление поэта о  социализме.
Связанный  многими  сторонами  своего  существа  со  старой,  домарксистской
эпохой,  Гейне,  преодолевая  мучительные  колебания  и   сомнения,   больше
сердцем, чем сознанием приблизился  к  порогу  научного  социализма,  но  не
нашел в себе силы сделать еще один шаг. Он остался на рубеже, но с  глазами,
жадно обращенными в будущее, с душою, полной обманчивого  страха  за  судьбы
веками созданных кумиров красоты и  ликующей  веры,  что  только  победивший
пролетариат нанесет смертельный удар старому  миру,  «в  котором  невинность
погибала, эгоизм благоденствовал, человек эксплуатировал человека».
    События революции 1848  года  и  ее  трагический  финал  Гейне  встретил
прикованный смертельной болезнью к постели, с которой  ему  уже  не  суждено
было подняться. Физические  муки  и  душевная  скорбь  о  жестоко  обманутых
ожиданиях, соединившись, ввергли поэта в состояние  глубокого  отчаяния,  от
крайностей которого его спасали не медицинские средства и утешения  близких,
а его собственные испытанные целители —  светлый  ум,  неиссякаемый  юмор  и
поэзия. Вместе с тем того, что было завоевано  всей  его  жизнью  —  веры  в
торжество правды, надежды на будущее и любви к человеку, — не могли  сломить
в нем ни материальные невзгоды, ни болезнь,  превратившая  его  в  «Иова  на
ложе страданий», ни темная ночь реакции, нависшая над притихшей Европой.
     Однако  самое  потрясающее  в  этой  трагедии  долгого  и  мучительного
умирания было то, что творческий дух поэта не только не померк,  не  изменил
себе, а напротив, как бы назло самой смерти,  оставался  ясным  и  неутомимо
деятельным до последнего  часа.  Словно  неопалимая  купина,  горел  он,  не
сгорая,  и  в  этом  пламени  рождались  такие  сокровища,  каким  могла  бы
позавидовать даже его собственная молодость.
  Среди  этих  сокровищ  сборник  стихов  «Романсеро»  —   «золотая   книга
побежденного»,  вокруг  которой  сосредоточено  все,  что  создано  Гейне  в
последние годы жизни.
  В этой великой, но скорбной книге счастливейший  поэт,  но  несчастнейший
человек, как прикованный Прометей,  свободный  только  в  мыслях,  расширяет
свои поэтические владения до отдаленных границ земного мира и истории.  “Всю
книгу объединяют философские раздумья о минувших веках, о  сегодняшнем  дне,
о будущем человека"[11].
  Отшумела буря революции. Одни  остались  на  поле  боя,  другие,  истекая
кровью, скрылись в тревожной тьме. Все они побежденные. Сам поэт —  один  из
них: он побежден, но не сдался. Он тридцать лет, как часовой свободы,  стоял
на боевом посту, но вот:

                     Свободен пост! Мое слабеет тело...
                      Один упал — другой сменил бойца!
                        Я не сдаюсь! Еще оружье цело,
                      И только жизнь иссякла до конца.


   Всегда было так:  гибли  добрые,  торжествовали  злые.  Но  кровь  героя,
пролитая за правду, не умирает: не только вожди, увенчанные победами,  но  и
«сын злосчастья»,


                          Смелый воин, побежденный
                        Лишь судьбой несправедливой,
                           Будет в памяти потомков
                          Как герой вовеки славен.

  И тот, кто сегодня побежден, завтра станет победителем.



  Заключение


  С такой мыслью, которая, как свет лампады, озаряет изнутри  каждое,  даже
трагическое, слово поэта, он навсегда, без обиды  на  живых,  но  с  горькой
иронией над самим собой, покорно,  но  сохраняя  гордость  и  величие  перед
лицом смерти, прощается  с  людьми,  с  природой,  с  ее  вечным  праздником
красоты и благости, хотя:

                    О, как страшна, как мерзостна могила!
                      Как сладостен уют гнезда земного!
                     И как расстаться горестно и больно!

   Он расстается с недругами и друзьями. С одними, — зная,  что  они  вырвут
язык у его трупа, чтобы он не заговорил и мертвый. С другими,  —  уповая  на
то, что, простив своему поэту  все  его  вольные  и  невольные  ошибки,  они
бережно будут хранить его добрую славу и передадут ее детям и внукам.
   Он не ошибся. Светлая память о Генрихе Гейне живет не в мраморе и бронзе,
а в сердцах народов,  которые  усыновили  и  ввели  в  свою  семью  великого
национального немецкого поэта, сделав его дорогое наследие достоянием  всего
человечество.



   Литература:

1. Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 4. – 671с.
2. Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 5. – 742с.
3. Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 6. –608с.
4. Миринский И.В. Статьи о классиках. М.,1966. – 254 с.
5. Хофман Дж. Марксизм и теория «Праксита». М.,1978. – 499с.
6. Фромм Эрих. Душа человека. М.,1992. – 564с.


-----------------------
[1] Миринский И.В. Статьи о классиках. М.,1966. С.143.
[2] Хофман Дж. Марксизм и теория «Праксита». М.,1978. С. 123.
[3] Фромм Эрих. Душа человека. М.,1992. С. 56.
[4] Миринский И.В. Статьи о классиках. М.,1966. С.144.

[5] Фромм Эрих. Душа человека. М.,1992. С. 112.

[6] Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 4. С. 342.
[7] Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 5. С. 342
[8] Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 6. С. 77
[9] Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 6. С. 131
[10] Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 4. С. 561.
[11] Гейне Г. Собр. соч. : в 10 т. М., 1958. Т. 5. С. 701.
???†??????????


смотреть на рефераты похожие на "Философия Гейне"