Философия

Сократ




                                   СОКРАТ



                          «Этическое учение Сократа»



             I. Предисловие ___________________  стр.

              «Познай самого себя» ____________ стр.

            II. «Даймонион» Сократа ____________ стр.
           III. «Добродетель есть знание»________ стр.
            IV. «Никто не делает зла

                посвоей воле» ___________________ стр.
             V. Учение о благе и душе ____________ стр.
            VI. Телеология Сократа ______________ стр.
           VII. Заключение _____________________ стр.



                               I. Предисловие


    Сократ  (470/469-339  до  н.э.)  «Древне-греческий  философ,  один   из
родоначальников диалектики как  метода  отыскания  истины  путем  постановки
наводящих  вопросов.  Был  обвинен  в   «поклонении   новым   божествам»   и
«развращении молодежи» и казнен (принял  яд  цикуты).  Излагал  свое  учение
устно. Цель его философии - самопознание как  путь  к  постижению  истинного
блага; добродетель есть знание  или  мудрость.  Для  последующих  эпох  стал
воплощением идеала мудреца». («СЭ»).
    В истории философии, пожалуй, нет более известной  и  значимой  фигуры,
чем Сократ. Уже в древности он стал в сознании людей  воплощением  мудрости,
идеалом мудреца, поставившего истину  выше  жизни.  Образ  Сократа-мыслителя
был положен в основу  многих  литературных  произведений.   О  его  личности
существует  огромное  количество  литературы.  Но…  Сократ  не  оставил  сам
письменного наследства. О его жизни и учении мы знаем  только  из  сочинений
его учеников и друзей (философа Платона, историка Ксенофонта),  а  также  из
книг поздних авторов, например,  Аристотеля.  Каждый  из  которых  по-своему
понимал Сократа  –  и  все  это  создает  большие  трудности  при  выяснении
подлинно исторической фигуры Сократа.
    Отношение  к  Сократу  было  различным  в  различные  времена,  нередко
диаметрально противоположным.  Одни  из  его  современников  увидели  в  нем
опасного безбожника и приговорили его к смертной  казни,  другие  сочли  сие
обвинение  безосновательным  и  представляли  Сократа  глубоко   религиозным
человеком.  В другие времена и вплоть до наших дней Сократа также  оценивали
и оценивают по-разному. Для одних он был великим  философом,  для  других  –
скучным моралистом, для третьих – политическим реакционером.
    Поэтому и ныне актуален  старый  и  вечно  новый  вопрос:  возможно  ли
объективное знание о Сократе и его Учении?


                          II. «Познай самого себя»


                                       «Я  знаю, что ничего не знаю. …О том,
                                    что такое добродетель, я ничего не знаю…
                                            И все-таки я хочу вместе с тобой
                                       поразмыслить и понять, что она такое»
                                                                      Сократ


    «Познай  самого  себя»  -  это   изречение,   или   формула   мудрости,
приписываемая одному из семи мудрецов, было известно и до Сократа,  и  после
него (оно фигурировало среди других аналогичных  изречений  и  заповедей  на
фронтоне Дельфийского храма),  но  закрепилось  именно  за  ним.  И  это  не
случайно: ни один из мыслителей античного мира,  кроме  Сократа,  не  сделал
установку на  самопознание  основной  частью  своего  учения  и  руководящим
принципом всей своей деятельности.
    Рассмотрим сократовское истолкование дельфийской заповеди. Если  верить
Ксенофонту,  который  не  всегда  вдавался  в  философские  тонкости,  смысл
изречения сводился Сократом  к  рекомендации  осознать  свои  способности  и
возможности, к указанию на полезность объективной  самооценки,  самокритики.
Ксенофонтовский Сократ заявляет: «Кто знает себя, тот знает,  что  для  него
полезно, и ясно понимает, что он может и чего он не  может.  Занимаясь  тем,
что знает, он удовлетворяет свои нужды и живет счастливо,  а  не  берясь  за
то, чего не знает, не делает ошибок и избегает  несчастий.  Благодаря  этому
он может определить ценность также и других людей и,  пользуясь  также  ими,
извлекает пользу и оберегает себя от несчастий»
    Нельзя сказать, что у  Ксенофонта  не  было  каких-либо  оснований  для
подобных суждений. Сократ, который  еще  не  вполне  различал  теоретическое
знание и практическое поведение,  нередко  высказывался  в  духе  этического
утилитаризма и эвдемонизма. Кроме того, из  его  тезиса  о  добродетели  как
знании легко было сделать вывод о полезности познания самого себя и  других,
о  возможности  избежать  ошибок  и  неудач   на   почве   осознания   своих
способностей и сил. Тем не менее не вызывает сомнения, что  Ксенофонт  понял
Сократа узко и чрезмерно утилитарно. Ведь если бы философ, у  которого,  как
известно, слова не расходились с делами,  придерживался  позиции  этического
утилитаризма,  то  наверняка  Сократ  не  нашел  бы  ничего   лучшего,   как
приспособиться к обстоятельствам своего времени.
    Между  тем  Сократ  в  своей  деятельности  менее  всего   исходил   из
соображений  собственной  выгоды  и  пользы,  не  считался   ни   с   какими
обстоятельствами и, веря в правоту своего дела, сознательно обрекал себя  на
«несчастье».
    Очевидно, что в дельфийское «Познай самого себя» Сократ вкладывал более
широкое  содержание  и  более  глубокий  смысл,  чем  это   представлено   у
Ксенофонта. Самопознание в устах древнего  философа  означало  прежде  всего
познание человеком своего внутреннего мира, осознание того, что  осмысленная
жизнь, духовное здоровье, гармония внутренних сил  и  внешней  деятельности,
удовлетворение от нравственного поведения составляют  высшее  благо,  высшую
ценность. С этой ценностью не сравнимы никакие знания, какими  бы  полезными
они ни были.
    Из этого же диалога мы узнаем, что  Сократ,  отвергая  ряд  определений
благоразумия,  подверг  критике  определение   Крития,   согласно   которому
благоразумие означает  то  же  самое,  что  и  дельфийская  надпись,  т.  е.
«познание  самого  себя».  Эта  критика  на  первый  взгляд   представляется
довольно неожиданной  со  стороны  того,  кто  сделал  самопознание  главным
моментом своего учения.
    Но это только на первый взгляд. На самом деле Сократ отвергает не  идею
дельфийского  наставления,  а  ее  истолкование,  предложенное  Критием.  Из
рассуждений Крития следует, что самопознание ценно потому, что оно  приводит
к выяснению способностей самого себя и других, устанавливает уровень  знаний
и степень компетентности каждого,  дает  возможность  правителям  определить
место  того  или  иного  гражданина  в  системе  полиса,  словом,  позволяет
рационализировать все стороны общественной  и  государственной  жизни,  т.е.
ведет  к  созданию  рационально  организованного  общества,  основанного  на
знаниях  о  человеке  и  обществе,  на  науке  об  управлении  обществом   и
человеком.
    Сократ,  возражая  Критию,  говорит:  «Таким  образом  рассудительность
хорошо устроила бы и домашние дела, хорошо управляла бы  и  городом  и  всем
другим, чем свойственно  ей  управлять:  потому  что  там,  где  заблуждения
устранены  и  все  делается  справедливо  и  рассудительно,  люди,  подобным
образом настроенные, живут хорошо и благополучно,  а  живущие  благополучно,
счастливы. Не это ли, Критий, мы имеем в виду,  говоря  о  рассудительности,
как о великом благе?» — «Именно это...» — «Пожалуй, мы нехорошо сказали».  —
«Почему?»  —  «Потому, что мы  легкомысленно  признали  великим  благом  для
людей, если бы каждый из нас делал, что  знает,  и  предоставлял  бы  другим
знающим делать то, чего сам не знает».  —  «Так  это  нехорошо?»  —  «Думаю,
нехорошо». — «Ты, Сократ,  говоришь  поистине  странности».  —  «И  мне  так
кажется... Впрочем, если  бы  нами  непременно  управляла  рассудительность,
понимаемая  так,  как  мы  ныне  ее  определили,  то  она  реализовалась  бы
сообразно знаниям (а не так, как это имеет место теперь): тогда  не  обманул
бы нас ни кормчий, который только носит это имя, а не  заслуживает  его,  ни
врач, ни военачальник; тогда не укрылся бы от нас никто, приписывающий  себе
такое знание, какого он не имеет.  А  через  это  положение  дел  наше  тело
пользовалось бы лучшим здоровьем, чем ныне; мы спасались бы от  опасности  и
на море и на войне; у нас и посуда, и одежда, и обувь, и все  вещи  были  бы
изготовлены искусно, ибо нам служили бы истинные мастера. Даже  если  бы  ты
захотел, чтобы прорицание мы сочли также знанием  будущего  и  поставили  бы
под управление рассудительности, то и тут мы избавились бы  от  хвастунов  и
избрали  бы  истинных  прорицателей,  которые  действительно   предсказывают
будущее. Представляя человеческий род в  таком  состоянии,  я  признаю,  что
поступали бы и жили бы сообразно со знанием, потому  что  благоразумие  было
бы на страже и не позволило бы, чтобы незнание вмешивалось  в  наши  дела  и
занятия. Однако  еще  не  можем  сказать,  любезный  Критий,  что,  действуя
согласно знанию, мы жили бы благополучно и были бы счастливы».
    В ответ на эту речь, полную тонкой иронии, Критий замечает: «Однако же,
унижая  знание...  не  легко   найти   тебе   иную   полноту   благополучия,
совершенство счастливой жизни». «Но научи меня еще немногому,  —  продолжает
Сократ и спрашивает: — О каком знании, доставляющем  счастье,  говоришь  ты,
Критий? Не о том ли, как шить обувь? Или как  обрабатывать  медь,  шерсть  и
другие подобные вещи?» — «Вовсе не о  том»,—отвечает  Критий.  «Но  в  таком
случае мы отходим от тезиса, — говорит  Сократ,—  что  человек,  живущий  со
знанием, счастлив. Эти  люди  живут  со  знанием,  а  тем  не  менее  ты  не
признаешь  их  счастливыми».  Далее  серией  вопросов   и   ответов   Сократ
заставляет Крития признать, что «жить благополучно и счастливо — это  значит
жить не со знанием вообще и не со всеми другими знаниями, а  только  с  тем,
что относится к добру и злу».
    Иначе  говоря,  никакие  знания  и  никакие  навыки  сами  по  себе  не
гарантируют благополучия и не  делают  человека  счастливым:  технические  и
иные знания «полезны» (т. е. приобретают смысл и значение) в зависимости  от
познания добра и зла. Более того, и знание  добра  и  зла,  по  Сократу,  не
является подлинным благом, если оно  остается  только  голым  знанием  и  не
ведет к «врачеванию  души»,  к  укреплению  ее  «здоровья».  Таким  образом,
дельфийское  «Познай  самого  себя»  было  для   Сократа   признанием   души
руководящим началом в человеке, призывом к «заботе о  душе»,  к  осмысленной
духовной жизни, к воспитанию благородства духа.
    «Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, и  молодого,
и старого, заботиться прежде и сильнее всего не о теле и не о деньгах, но  о
душе, чтобы она была как можно лучше». Философ был  непоколебимо  убежден  в
том, что только на пути интеллектуального и морального проникновения в  свое
«я», в свой внутренний мир  возможны  самосовершенствование,  добродетель  и
благая жизнь.
    Сократовское  самопознание  своим  острием   было   направлено   против
«всезнайства»  софистов  и  их  ориентации  на  внешний  успех,  против   их
«техники» доказывать и опровергать любой тезис,  даже  заведомо  ложный.  По
мысли Сократа, приобретенные знания и мастерство  («техника»)  в  какой-либо
области деятельности, как таковые, еще не дают  блага  человеку.  Они  могут
быть использованы и во вред ему. Поэтому  нет  гарантии  относительно  того,
как и в каком направлении они будут использованы.
    Рассуждая в духе Сократа, можно сказать, что «всезнайству» и мастерству
софистов не хватает самого главного — знания  человека,  носителя  знания  и
мастерства.  Правда,   если   «знания   о   человеке»   свести   к   знаниям
психологических  механизмов  человеческой  природы  и  использованию  их   в
определенных (узкоэгоистических  и  политических)  целях,  то  в  этом  деле
софисты  своим  мастерством  убеждать,  своей  «техникой»   воздействия   на
аудиторию, красноречием и диалектическим (полемическим) искусством  достигли
многого. И секрет их успеха  —  безразличие  к  истине,  индифферентность  к
добру, равнодушие к человеку, к его нравственному миру.
    «Многознайству» софистов Сократ противопоставил знание своего незнания,
которое  свидетельствовало  отнюдь  не  о   его   скептицизме   или   ложной
скромности, а о его  стремлении  к  более  глубокому  знанию,  к  отказу  от
свойственного софистам накопления  разнородных  знаний,  пригодных  во  всех
случаях   жизни.   По    Сократу,    софисты    знают    многое,    обладают
энциклопедическими знаниями. Но  их  знания  носят  раздробленный  характер,
являются частичными. Это, собственно, и не  знания,  а  всего  лишь  мнения.
Раздробленность «знаний» (мнений) не  позволяет  им  задуматься  о  единстве
знания, о  различии  между  разрозненными  мнениями  и  пониманием;  софисты
многое «знают», но мало понимают: они  сведущи,  но  не  мудры.  Оно  так  и
должно быть, ибо мудрость, тождественная пониманию,  не  сводится  к  набору
знаний, к  множеству  мнений.  Вот  почему  платоновский  Сократ  в  «Пире»,
указывая  на  отличие  подлинного  знания   (понимания)   от   мнения,   или
представления, замечает, что «правильное, но  не  подкрепленное  объяснением
мнение» нельзя считать знанием: «Если нет объяснения, какое же  это  знание?
Но это и не невежество. Ведь если это соответствует тому, что есть на  самом
деле, какое это невежество? По-видимому, верное представление  —  это  нечто
среднее между пониманием и невежеством».
    Итак, верное описание  чего-либо  существующего  «на  самом  деле»,  не
будучи неведением, представляет собой некоторую степень знания.  В  сущности
же  это  не  столько   знание,   сколько   правильное   мнение,   адекватное
представление. Подлинное знание выходит за пределы  описания  и  констатации
того,  что  есть  «на  самом  деле»;  оно  требует   обоснования   «мнения»,
предполагает  выяснение  смысла  и  значения  установленного,  побуждает   к
познанию  общего  и  единого.  Стремление  к   пониманию   —   отличительная
особенность философии и философа.
    При всем внешнем сходстве майевтики Сократа с  полемическим  искусством
софистов эти два способа ведения диалога совершенно различны по  своей  сути
и  направленности.  Искусство  софистов,   будучи   «техническим»   знанием,
описательной  наукой  о  человеке,  имело  в  виду  «овладение»   человеком,
эффективное манипулирование его сознанием  и  поведением,  в  то  время  как
майевтика  Сократа,  ориентированная   на   самопонимание,   ставила   целью
осознание  человеком  своей  автономии,  раскрытие  им  своей  сущности  как
разумного  и  нравственного  существа.  Майевтика  Сократа  —   это   способ
реализации дельфийского «Познай самого  себя»,  метод,  с  помощью  которого
собеседник  становится  соискателем  единой  истины,   единой   добродетели,
словом, соискателем общих определений.
    Таким образом, сократовское «Познай самого  себя»  —  это  поиск  общих
(прежде  всего  этических)   определений;   это   поиск   человеком   своего
внутреннего мира как высшей ценности, это  забота  о  своей  душе,  о  своем
назначении. Ориентация  на  познание  общего,  или  всеобщего,  в  человеке,
установка на оценку поступков в свете этого всеобщего и  на  гармонию  между
внутренними побудительными мотивами и внешней деятельностью  для  достижения
благой  и  осмысленной  жизни   по   необходимости   приводили   Сократа   к
размышлениям о взаимоотношении познания (знания) и добродетели...


                          III. «Даймонион» Сократа


                                             «Началось у меня это с детства,
                                    возникает какой-то голос, который всякий
                                     раз отклоняет меня от того, что я бываю
                                    намерен делать, а склонять к чему-нибудь

                                                        никогда не склоняет»
                                                                      Сократ


    Что такое «демон», «демоний», или «даймон» Сократа, какова сущность его
«даймониона», было неясно уже ученикам  и  друзьям  философа,  не  говоря  о
более   поздних   античных   авторах   —   Цицероне,    Плутархе,    Апулее,
высказывавшихся на этот счет. О демонии Сократа говорили и отцы церкви.
    Одни  исследователи  видят  в  демоне  Сократа  метафору,  которой   он
иронически прикрывал свои собственные  совесть,  разум  или  здравый  смысл;
другие   —  просветленное  чувство,  просветленное  внутреннее   чутье   или
инстинкт;  третьи  —  выражение  внутреннего   откровения   или   проявление
религиозного энтузиазма;  четвертые  —  «чудовищный»  феномен,  при  котором
инстинкт и сознание (их функция) заменяют друг друга; пятые —  свидетельство
того, что внутреннему миру каждого присуща трансцендентность.
    О демоне Сократа писал также  молодой  Маркс.  Он  высказывал  мысль  о
тенденции  философа  освободиться  от  всего   мистического   и   загадочно-
демонического  (божественного).  Маркс  писал,  что  Сократ,  сознавая  себя
носителем даймония, не замыкался в себе: «...он носитель  не  божественного,
а человеческого образа;  Сократ  оказывается  не  таинственным,  а  ясным  и
светлым, не пророком, а общительным человеком».
    Действительно, Сократ не был ни вдохновенным провидцем, ни исступленным
пророком, ни гением озарения. Но в личности Сократа было  нечто  такое,  что
сближало его, по представлениям его современников, с  провидцем  и  пророком
или во  всяком  случае  позволяло  (и  позволяет)  говорить  о  нем  как  об
уникальной фигуре.
    Феноменальность Сократа состояла в крайне редко наблюдаемом  соединении
горячего сердца и холодного ума, обостренного чувства и  трезвого  мышления,
фанатизма  п  терпимости  —  фанатической  преданности  идее,  доходящей  до
всецелого подчинения ей своей жизни, и способности понимать чужие взгляды  и
воззрения. Сократ  —  это  воплощение  аналитического  ума  в  соединении  с
пророческой вдохновенностью; это  сплав  критического  мышления,  свободного
исследования с  горячим  энтузиазмом,  граничащим  с  мистическим  экстазом.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что ученики  Сократа  расходились  в
характеристике его личности и его «даймониона».
    По словам Ксенофонта, «божественный голос»  (даймонион)  давал  Сократу
указания относительно того, что  ему  следует  делать  и  чего  не  следует.
Основываясь на этом «голосе», Сократ будто бы давал советы друзьям,  которые
всегда  оправдывались.  Таким  образом,  по  Ксенофонту,  Сократ   предвидел
будущее и признавал за собой дар  пророчества.  Иное  о  даймонионе  Сократа
сообщает Платон. У последнего ничего не говорится ни о предсказаниях,  ни  о
велениях божества, обращенных к Сократу, ни о каких-либо советах друзьям.  У
Платона сократовский даймонион — явление более сложное и  редкое.  «Началось
у меня это с детства, — заявляет Сократ в «Апологии»  Платона,  —  возникает
какой-то голос, который всякий раз отклоняет  меня  от  того,  что  я  бываю
намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не  склоняет.  Вот  этот-то
голос и возбраняет мне заниматься государственными делами».
    У  Ксенофонта  сократовский  даймонион  и  отвращает  от  чего-либо,  и
побуждает (склоняет) к  чему-либо.  У  Платона  даймонион  только  отвращает
(отговаривает), но никогда не склоняет. Сообщение Ксенофонта дает  некоторое
основание для трактовки даймониона Сократа как голоса совести и разума,  или
как здравого смысла. Сообщение же Платона, напротив,  на  первый  взгляд  во
всяком случае, не дает каких-либо  явных  поводов  для  подобной  трактовки.
Надо полагать, что сократовский даймонион  (называемый  также  «божественным
знамением»)  у  Платона  означает  некое  обостренное  предчувствие,   некое
«шестое чувство», или сильно развитый инстинкт, который каждый раз  отвращал
Сократа  от  всего  того,  что  было  для  него  вредным   и   неприемлемым.
Оказывается, что и бездействие «привычного знамения» многозначительно:  если
«божественное знамение» не останавливает Сократа и  не  запрещает  ему  что-
либо говорить и делать, тем самым оно молчаливо склоняет его  к  этому  либо
же предоставляет полную свободу действия.
    Отсюда можно сделать вывод, что между  ксенофонтовской  и  платоновской
характеристиками даймониона Сократа нет столь  существенного  различия,  как
принято  считать.  Это  и   позволяет   трактовать   даймонион   Сократа   в
рационалистическом духе, т.е. в качестве метафорического обозначения  голоса
собственных совести и разума, или же аллегорического выражения  собственного
здравого смысла. Тем не менее подобная интерпретация верна лишь отчасти.
    Дело в том, что даймонион Сократа  основан  на  иррациональной  вере  в
божество, на допущении тесной связи внутреннего «голоса» с вне и  независимо
существующим божеством. Это обстоятельство придает сократовскому  даймониону
новую черту, новое измерение и заставляет предполагать, что даймонион —  это
своего рода полумифологическое олицетворение и полуметафорическое  выражение
всеобщего (истинного  и  объективного),  содержащегося  во  внутреннем  мире
человека, в его разуме и душе. «Ведь и душа есть  нечто  вещее»,  —  говорит
Сократ в «Федре». Поэтому Сократ  не  только  осознает  присутствие  в  себе
даймониона, но и живо его представляет, чувствует  и  переживает  как  некую
высшую реальность, как божественное  знамение.  Отсюда  напрашивается  вывод
насчет феномена  Сократа,  его  даймония:  хотя  Сократ  не  может  выразить
всеобщее в слове, в рациональном определении, тем не менее  он  (как  и  его
собеседник Лахес) чувствует, что искомое общее понятие (например,  мужество)
имеется в нем. То, что не удается Сократу выразить  в  словах  и  понятийных
определениях, он улавливает как «божественный голос», звучащий в нем  самом,
исходящий из глубин его души, его разума и совести. «Божественное» в душе  и
есть, согласно Сократу, даймонион.
    Согласно духу учения Сократа, выбор образа действия, сообразованного  с
требованиями всеобщего нравственного закона,  делает  людей  творцами  своей
судьбы. Однако афинский философ, оставаясь религиозным человеком,  старался,
по словам Ксенофонта, «узнать волю богов посредством гаданий». Вместе с  тем
Ксенофонт сообщает, что Сократ считал необходимым обращаться  к  гаданиям  и
вопрошать  прорицателей  (оракулов)  лишь  в  тех   случаях,   когда   исход
предпринимаемого дела оставался неизвестным.
    В сообщениях Ксенофонта обращает  на  себя  внимание  мысль  Сократа  о
необходимости различать то, что зависит от самого человека,  и  то,  что  от
него не зависит.  В  этой  мысли  заключен  вопрос  о  границах  свободы  (и
несвободы)  человека,  о  возможности  сделать   правильный   выбор   образа
действия. По высказываниям  Сократа,  представленным  Ксенофонтом,  в  одних
случаях выбор образа действия зависит от самого человека, его знаний, сил  и
способностей,  в  других  —  от  богов,  неподвластных  человеку.   Человеку
подвластно лишь то, чем он обладает. Таким образом, человек свободен лишь  в
той мере, в какой он знает самого себя, свои силы и способности, в какой  он
в состоянии сделать  правильный  выбор  на  основе  приобретенных  знаний  и
опыта. И если речь идет о нравственном поведении, то  разумный  выбор  будет
означать, что «добродетель есть знание».
    В следующей главе мы рассмотрим более подробно этот тезис,  считающийся
одним из моральных парадоксов Сократа.



                        IV. «Добродетель есть знание»


                                             «Нет ничего сильнее знания, оно
                                             всегда и во всем пересиливает и
                                                 удовольствия, и все прочее»
                                                                      Сократ


    Со времени Сократа прошло более чем  два  тысячелетия,  однако  впервые
поставленный им вопрос об отношении знания к добродетели все еще  продолжает
волновать людей.
    В  диалоге Платона  «Протагор», который рассматривается как  завершение
раннего (сократовского) периода  творчества  Платона,  Сократ,  обращаясь  к
Протагору, говорит: «Ну-ка, Протагор, открой мне вот какую свою  мысль:  как
относишься ты к знанию? Думаешь ли об этом так же,  как  большинство  людей,
или иначе? Большинство считает, что знание не  обладает  силой  и  не  может
руководить и начальствовать: потому-то и не размышляют о  нем.  Несмотря  на
то, что человеку нередко присуще знание, они  полагают,  что  не  знание  им
управляет, а что-либо другое: иногда страсть,  иногда  удовольствие,  иногда
скорбь, иной раз любовь, а чаще — страх.  <…>  Таково  ли  примерно  и  твое
мнение  о  знании,  или  ты  полагаешь,  что  знание  прекрасно  и  способно
управлять человеком, так что того, кто познал хорошее  и  плохое,  ничто  не
заставит поступать иначе, чем велит знание, и разум достаточно силен,  чтобы
помочь человеку?»
    Аристотель же, характеризуя этические взгляды Сократа и Платона, пишет:
«Он (Сократ), представив добродетели отраслями  знания,  отрицал  неразумную
часть души, а вместе с этим — и  страсть,  и  характер.  После  него  Платон
верно разделил душу на разумную и неразумную части и сообразно  этим  частям
истолковал добродетели».
    Информация Аристотеля ценна прежде всего тем, что помогает разграничить
воззрения Сократа и Платона,  позволяет  выделить  из  творческого  наследия
Платона  то,  что  принадлежит  Сократу.  Кроме  того,  в   ней   Аристотель
определяет этику Сократа как безусловный рационализм  (интеллектуализм).  Об
интеллектуалистической  этике  Сократа  Аристотель   говорит   и   в   своей
«Никомаховой этике».
    Следует кое-что сказать об этической терминологии греков. Это  позволит
лучше  разобраться  в  столь  сложном  вопросе,  каким  является  вопрос   о
взаимоотношении знания и добродетели у Сократа.
    Рассмотрим употребление термина аrete в V в. до н.  э.  Обычно  «арете»
переводится на русский язык как «добродетель».  Такой  перевод  является  не
совсем точным, так как у самих греков  диапазон  использования  «арете»  был
крайне  широким  и  с  помощью  этого  термина  они  обозначали  не  столько
«добродетель» (т.е. высокие нравственные качества),  сколько  «совершенство»
в чем-либо и превосходное выполнение своей функции и назначения  (причем  не
только человеком, но и каким-либо орудием производства). Поэтому  греки  под
термином  «арете»  могли  подразумевать  не  только  «добродетель»,   но   и
«достоинство»,   «благородство»,   «доблесть»,   «заслугу»,   «добротность»,
«прекрасную организованность» и т.п.
    И если вести речь о термине «совесть», то оказывается, что в  этическом
языке  греков  не  проводилось  заметного  различия  между   «сознанием»   и
«совестью».
    Советский  исследователь  В.Н.Ярхо,  рассматривавший  этот  вопрос   на
материале аттической трагедии, показал, что герои  Эсхила,  Софокла  и  даже
Еврипида больше говорят об осознании содеянного, чем об угрызениях  нечистой
совести, больше о «стыде» и «позоре», чем о «совести» в  собственном  смысле
слова: «Осознание — феномен чисто интеллектуальный,  совесть  —  в  огромной
степени эмоциональный, — писал Ярхо, — Стыд предполагает  в  первую  очередь
оценку извне, совесть — изнутри; русское сочетание: «ни стыда,  ни  совести»
очень хорошо передает эту разницу».
    Таким образом, можно заметить, что греки тяготели к интеллектуализму не
только в понимании совести, но и в понимании  добродетели  и  вообще  других
явлений нравственности. Наблюдаемый  интеллектуализм  сказался  и  в  тезисе
Сократа о добродетели как знании.
    За исходную посылку своих рассуждений о добродетели как  знании  Сократ
брал разум в качестве решающего признака, отличающего человека от  животного
и вообще от всех живых существ. Из  этой  посылки  вполне  логично  следовал
вывод о том, что человек благодаря разуму ставит  перед  собой  определенные
цели и задачи; опираясь на  приобретенные  знания  и  навыки,  он  стремится
реализовать свои намерения; чем  полнее  знания  человека  и  чем  выше  его
квалификация,  тем  успешнее  он  решает  свои  задачи  и  тем   больше   он
удовлетворяет свои потребности.
    Сократ  считал,  что   только   знание   позволяет   человеку   разумно
использовать  средства,  которыми  он  располагает,  например  богатство   и
здоровье, для достижения благополучия и счастья. Отсюда он строил  следующий
силлогизм: богатство и здоровье сами по себе ни добро (благо), ни  зло.  Они
становятся тем или другим в зависимости  от  знания  или  невежества.  Стало
быть, знание — благо, невежество — зло. Однако Сократ не  останавливался  на
этом выводе. В  «Евтидеме» и в особенности  в  «Хармиде»   Платона,  говоря,
что знание есть благо, Сократ считает, что знание знанию — рознь: одно  дело
— знание в производительной деятельности, например, плотника или  кожевника,
а другое — знание в области политического управления, направленного  на  то,
чтобы «сделать людей добрыми», не говоря уже о знании добра и  зла  в  сфере
нравственности, где оно  по  своей  ценности  превосходит  все  другие  виды
знания. Для Сократа этическое знание носит всеобъемлющий характер: оно  есть
знание того, что составляет счастье  и  определяет  правильный  выбор  линии
поведения и образа деятельности вообще для его достижения.
    Сократ считал неправомерным проведение полной аналогии между  этическим
поведением и практической деятельностью, например по изготовлению  вещей.  О
невозможности  такой  аналогии  свидетельствует  и  то  огромное   значение,
которое Сократ придавал этическому знанию  по  сравнению  с  другими  видами
знания. Однако выдвижение этического знания на  первый  план  и  ограничение
аналогии  между   этическим   поведением   и   практической   деятельностью,
наблюдаемые у философа, придавали  его  тезису  о  добродетели  как  знании,
пожалуй, еще более парадоксальный  характер,  чем  это  было  в  начале  его
рассуждений, когда он говорил о роли знания вообще.
    Казалось бы, что ему легче всего было решить вопрос так, как его решают
некоторые современные авторы, заявляющие,  что  «знания  —  не  единственный
регулятор  поведения.  Помимо  знаний  на  поведение  конкретной   личности,
особенно в житейских, межличностных отношениях, оказывают большое, а  иногда
и решающее влияние желания, чувства,  воля,  привычки  и  даже  настроения».
Приведенное соображение не ново. Оно было известно и Сократу. Многие из  его
современников утверждали, что бывает немало случаев, когда люди, «зная,  что
лучше всего,  не  хотят  так  поступать,  хотя  бы  у  них  и  была  к  тому
возможность», а поступают вразрез со своим  знанием  потому,  что  «уступают
силе удовольствия  или  страдания»  или  каким-либо  другим  переживаниям  и
эмоциям.
    Создается  впечатление,  что,  полемизируя  с   этим   распространенным
мнением, Сократ брался  доказывать  положение  о  существовании  однозначной
связи между знанием и поведением,  о  невозможности  такой  ситуации,  когда
человек, не принужденный внешними обстоятельствами,  действовал  бы  вразрез
со своим знанием, в противовес тому, что он считает правильным.
    Выдвинутая Сократом аргументация отличается изощренностью и  чрезмерной
сложностью, поэтому приходится прослеживать ее  более  или  менее  подробно,
чтобы обнаружить ее уязвимость.
    Прежде  всего   Сократ   направляет   свое   усилие   на   опровержение
распространенного  мнения  о  власти  удовольствий  или  страданий  как   об
источнике дурных поступков. С этой целью он  разграничивает  удовольствия  и
страдания на те, которые сопровождают поступок в данный  момент,  и  на  те,
которые являются последствиями данного поступка в  будущем.  Вслед  за  этим
Сократ показывает, что бывают  поступки  и  действия  (телесные  упражнения,
военные походы, лечебные прижигания, разрезы, прием лекарств  и  голодание),
которые хотя и в настоящий момент мучительны, вызывают боль и страдание,  но
тем не менее  считаются  благом,  поскольку  в  последующее  время  приносят
«здоровье, крепость тела, пользу для государства, владычество над другими  и
обогащение». В соответствии с этим он замечает, что  хотя  некоторые  дурные
поступки   приятны,   но   вопреки   непосредственному   удовольствию,   ими
вызываемому, всеми признаются злом, ибо  последующие  страдания  и  мучения,
связанные с этими поступками, перевешивают заключенные в них удовольствия.
    Короче говоря,  по  ожидаемым  последствиям  люди  судят  о  поступках,
оценивают их. Отсюда Сократ делает вывод: если правильным поступком  считать
тот, в котором добро перевешивает зло, и если человек  знает,  что  является
лучшим, то «смешно утверждение, будто нередко человек, зная,  что  зло  есть
зло, и имея возможность его не совершать, все-таки совершает  его,  влекомый
и сбитый с толку удовольствиями, и будто он, ведая благо, не  хочет  творить
его, пересиленный мимолетными удовольствиями». Сократ  не  допускает,  чтобы
человек, ведая добро (благо), не стал бы творить его  в  угоду  сомнительным
удовольствиям. Он исключает возможность ситуации, когда человек,  зная,  что
кратковременное  и  поверхностное  удовольствие,  доставляемое  поступком  в
данный момент, сопряжено с длительным и глубоким страданием в будущем,  стал
бы обрекать себя на большее  страдание  из-за  меньшего  удовольствия.  Ведь
надо  иметь  в  виду,  говорит  Сократ,   что   удовольствия   и   страдания
сравниваются и оцениваются по  большей  или  меньшей  их  величине:  «...они
бывают больше или меньше друг  друга,  обильнее  или  скуднее,  сильнее  или
слабее».
    Настаивая на том, что никакое  иное  различие  между  удовольствиями  и
страданиями невозможно, кроме их количественного различия, он понимает,  что
ему могут возразить: «Однако, Сократ, большая разница между приятным  сейчас
и тем, что в будущем будет то ли  приятным,  то  ли  тягостным».  На  вопрос
воображаемого оппонента Сократ отвечает: «Ты  как  человек,  умеющий  хорошо
взвешивать, сложи все приятное и сложи все тягостное, как ближайшее,  так  и
отдаленное, и, положив на весы, скажи, чего  больше?».  Рассуждение  Сократа
сводится к тому, что при указанном сравнении и взвешивании никто не  выберет
меньшее  (и  менее  достойное)  удовольствие  вместо   большего   (и   более
достойного).
    Следует вместе с тем отметить,  что  Сократ,  уделяя  главное  внимание
количеству удовольствия и страдания, отодвигает на  задний  план  мгновенное
или растянутое  во  времени  наслаждение  (удовольствие).  Поэтому  он  идет
дальше, обращаясь  к  «метрическому  искусству»,  к  искусству  измерять,  и
развивает идею о том, что использование знаний  в  области  этого  искусства
или науки обеспечит  правильный  выбор  поступка.  «Раз  у  нас  выходит,  —
заявляет Сократ, — что  благополучие  нашей  жизни  зависит  от  правильного
выбора между удовольствием и страданием, между  обильным  и  незначительным,
большим и меньшим, далеким и близким, то  не  выступает  ли  тут  на  первое
место измерение, поскольку оно рассматривает, что больше, что меньше, а  что
между собою равно?». Получив положительный ответ, Сократ продолжает: «А  раз
здесь есть измерение, то неизбежно будет также искусство и знание.
    В сущности аргументация Сократа  при  всей  ее  сложности  строится  на
простом и ясном соображении о том, что, прежде чем на что-то решиться и что-
то предпринять, сначала надо подумать и выбрать. По мысли Сократа, никто  не
станет оспаривать того, что вопрос о благополучии есть вопрос  «правильного»
выбора поступка. Правильный же выбор  определяется  знанием.  Следовательно,
благополучие определяется знанием.
    Свою  внушающую  силу  аргументация   черпает   из   понятия   «выбор».
Использование этого понятия следует  считать  большим  достижением  древнего
философа. В самом деле, если  добро  и  зло  являются  основными  этическими
понятиями и если  в  соответствии  с  этим  центральным  вопросом  морали  и
нравственности встает вопрос о выборе  (добра  и  зла),  то  роль  знания  в
поведении,   на   что   впервые   обратил   внимание   Сократ,   приобретает
первостепенное значение. Сократ был убежден, что в поведении  человека  «нет
ничего сильнее знания, оно всегда и во всем пересиливает и  удовольствия,  и
все прочее». На этом основании он полагал, что «те, кто ошибается  в  выборе
между удовольствием и страданием, то есть между благом и злом, ошибаются  по
недостатку   знания»,   точнее,   по   недостатку   «знания   измерительного
искусства». Видя источник  ошибочного  действия  в  отсутствии  знания,  он,
естественно, приходил к выводу, что «уступка удовольствию»  т.е.  проявление
слабоволия, есть не что  иное,  как  «величайшее  неведение».  Итак,  следуя
Сократу, можно заключить, что дурные поступки совершаются по  невежеству,  а
хорошие  —  по  знанию;  что  добродетель  есть  знание,  а   порочность   —
невежество.
    Учитывая, что собеседники Сократа в диалоге «Протагор» во  всем  с  ним
согласились, он, казалось бы, мог закончить  свой  анализ  на  этом  выводе.
Однако этого не  произошло,  ибо  Сократ  отдавал  себе  отчет  в  том,  что
существует пропасть между мыслью и действием, знанием и поступком.  Поэтому,
идя дальше, он указывал, что в анализе рассматриваемой  проблемы  было  кое-
что существенное упущено,  а  именно  «природа»  человека.  По  его  словам,
«никто не стремится добровольно к злу или к тому, что он считает злом»,  ибо
«не в природе человека по собственной воле  желать   вместо  блага  то,  что
считаешь злом».  Человеческая  природа  такова,  что  все  люди  хотят  быть
счастливыми и нет человека, который желал бы себе несчастья.
    Согласно же Сократу,  желание  себе  зла  противоестественно,  ибо  оно
противоречит  природе   человека.   Сократ   стремился   доказать,   что   в
нравственном поведении вместе со знанием того,  что  есть  добро  (счастье),
неизменно  следует  и  желание  творить  добро.  Философ   был   убежден   в
существовании соответствия  между  знанием  и  желанием,  точнее,  для  него
знание добра заключало в  себе  и  волю  к  добру,  выбор  добра.  Указанное
обстоятельство свидетельствует о многом: о том, что  Сократ  не  игнорировал
желание,  хотение  и  волю;  что  его  этическое  учение   не   было   столь
рационалистическим, как обычно это принято считать.
    В связи с этим становится более  ясным  и  смысловое  значение  термина
«знание», употребляемого Сократом. Уже отмечалось, что, говоря о знании,  он
имел в виду не знание вообще, а этическое знание. Для него этическое  знание
было не  просто  теорией,  теоретическим  постижением  добра  и  зла,  но  и
нравственно-волевым  желанием  творить  добро  и  избегать   зла.   Выдвигая
своеобразную концепцию этического знания, он приходил к выводу  о  том,  что
во  всех  добровольных  действиях  знание  добра  является   необходимым   и
достаточным условием для творения добра. Наряду с этим он  предполагал,  что
подлинное этическое знание способно преодолеть пропасть,  разделяющую  мысль
и действие, в состоянии стереть  грань  между  сущим  и  должным.  Возникает
вопрос: кто же был прав — Сократ,  считавший  добродетель  знанием,  или  же
общественное мнение его  времени,  утверждавшее,  что  независимо  от  того,
какими знаниями обладает человек,  его  желания,  стремления  и  наклонности
могут  заставить  его  поступать  вопреки   знаниям?   Находится   ли   мера
добродетельности в прямой зависимости от степени знания?..



                   V. «Никто не делает зла по своей воле»



    …«Я по крайней мере думаю: никто из мудрых людей не считает, что какой-
нибудь человек может охотно заблуждаться  или  охотно  творить  постыдные  и
злые дела; они хорошо знают, что все, делающие постыдное и злое, делают  это
невольно» - говорил Сократ.
    Обходя некторые различия, Сократ показывает, что никто не  желает  себе
зла и никто намеренно не стремится  ко  злу,  поскольку  такое  желание  или
стремление есть верное средство стать несчастным. Стать же несчастным  никто
не хочет. Поэтому надо предположить, что «те, кто не знает, что  такое  зло,
стремятся не к нему, а к тому, что кажется им благом». Проще говоря,  каждый
человек, субъективно стремясь к добру (благу), может принять  за  добро  то,
что объективно является злом.
    Сократу задали вопрос: «Что лучше: вершить несправедливость или терпеть
ее?». «Я не хотел бы ни того ни другого. Но  если  бы  оказалось  неизбежным
либо творить несправедливость, либо переносить ее, —  отвечал  Сократ,  —  я
предпочел бы переносить».
    Сократ считает, что причиняющий несправедливость более  несчастен,  чем
терпящий ее. Доказывается же это положение  приравниванием  несправедливости
к безобразному (постыдному) деянию и показом того, что с  объективной  точки
зрения из двух безобразных вещей — чинить несправедливость или терпеть ее  —
более безобразным (и большим злом) является первая из них.
    Дальнейшее обсуждение вопроса приводит собеседника к выводу о том,  что
«никто не чинит несправедливости  по  доброй  воле,  но  всякий  поступающий
несправедливо несправедлив поневоле». В связи с этим Сократ развивает  мысль
о том, что одного желания  избегать  несправедливости  недостаточно,  нужны,
кроме того, «какая-то сила и искусство»,  обучение  и  практика,  воспитание
души и тела в арете. В конце диалога Сократ вновь подтверждает, что  «чинить
несправедливость опаснее, чем терпеть, и  что  не  казаться  хорошим  должно
человеку, но быть хорошим и  в  частных  делах,  и  в  общественных,  и  это
главная в жизни забота».



смотреть на рефераты похожие на "Сократ"